Страница 10 из 59
Потом очень осторожно подошла к краю стола и показала пальцем.
— Бо-бо?
Слово было детское, почти лепет, но в комнате оно прозвучало как нечто бесконечно хрупкое.
Яна замерла.
Дариан тоже.
Майра прошептала:
— Она давно так не говорила.
Яна посмотрела на маленькую девочку. Та была крошечной, тонкой, с тёмными кудрями, упавшими на лоб, и огромными глазами. В этих глазах было слишком много осторожности для четырёх лет.
— Не очень, — мягко сказала Яна. — Просто неприятно.
Энни подошла ещё на шаг.
Дариан сразу выпрямился.
Яна, не глядя на него, положила руки на стол ладонями вверх, показывая, что не собирается хватать ребёнка. Энни смотрела на браслеты, на пальцы, на лицо. Потом вдруг достала из кармана маленькую деревянную птичку и положила на стол рядом с Яной.
— Чтоб не страшно, — едва слышно сказала она.
У Яны защипало глаза.
Она не взяла игрушку сразу. Почему-то казалось, что резкое движение разрушит всё. Поэтому она только наклонила голову.
— Спасибо. Она твоя?
Энни кивнула.
— Ворон.
— Красивый.
— Папин.
Дариан отвернулся к окну.
Теон заметил это, и лицо его снова стало закрытым.
— У папы всё вороны, — сказал он. — Вороны на воротах, вороны на плащах, вороны у стражи. А нас нет нигде.
— Теон, — тихо сказала Бриана.
— Что? Это правда.
Яна посмотрела на мальчика.
— Что значит «нет нигде»?
Он взял кусок хлеба, но не стал есть. Крутил в пальцах, крошки сыпались на стол.
— У настоящих детей есть записи в родовой книге. Есть день имени. Есть знак на двери. Есть портрет, когда им исполняется семь. Есть место в зале предков. У нас нет ничего. Даже если мы разобьём окно, придёт мастер и скажет: «В детской неизвестного крыла повреждена рама». Не в комнате Теона. Не в комнате Майры. Не в комнате Энни.
Майра смотрела в тарелку.
Энни забрала деревянного ворона обратно и прижала к груди.
Яна медленно перевела взгляд на Дариана.
— Они официально не существуют?
Он не ответил сразу.
В этом молчании опять было слишком много закона.
— Их имена закрыты, — сказал он наконец.
— Это не то же самое.
— Для мира — то же.
— Для них — нет.
Дариан оторвался от окна.
— Если их имена откроют, Совет получит право вызвать их на проверку крови.
— И что тогда?
Бриана поставила кувшин на стол слишком резко.
Молоко плеснуло через край, белая капля потекла по тёмному дереву.
Дариан посмотрел на управляющую, потом на детей.
— Теон, Майра, Энни, выйдите.
— Нет, — сказала Яна одновременно с Теоном.
Мальчик удивлённо посмотрел на неё.
Она сама удивилась не меньше, но продолжила:
— Вы опять хотите говорить о них без них.
— Потому что есть вещи, которые детям слышать рано.
— А жить внутри этих вещей им не рано?
Тишина стала почти острой.
Дариан подошёл к столу. Не сел. Оперся руками о спинку ближайшего стула. В синих отблесках камина его лицо казалось резче, чем в холле.
— Вы хотите правды? Хорошо. Правда в том, что каждый из них несёт часть древней силы дома Кроу. Не символ, не красивую родовую сказку, а то, из-за чего дома когда-то сжигали друг друга под королевскими знамёнами. Теон слышит клятвы крови, даже если они произнесены за стеной. Майра видит следы будущих решений, если рядом с ними есть страх. Энни...
Он запнулся.
Маленькая девочка спряталась за деревянного ворона, будто игрушка могла закрыть её целиком.
— Энни открывает закрытое, — закончила Бриана вместо него.
Дариан бросил на неё тяжёлый взгляд, но не стал спорить.
Яна почувствовала, как холод ползёт от пальцев к локтям.
— Что значит «открывает закрытое»?
— Двери, печати, чужие замыслы, — сказала Бриана. — Иногда — то, что лучше бы осталось неподвижным.
— Бриана, достаточно.
— Нет, милорд. Недостаточно было четыре месяца. Недостаточно было, когда детей заставляли молчать в собственном доме. Недостаточно было, когда леди Арвен исчезла, а потом мы получили только приказ никому не подходить к южному крылу.
Четыре месяца.
Яна ухватилась за это число.
— Селеста исчезла четыре месяца назад?
Дариан смотрел не на неё. На Бриану.
— Да, — ответила управляющая, не дрогнув. — В ночь, когда башня впервые закрыла от нас детские комнаты.
Теон поднял голову.
— Вы сказали, она ушла сама.
Дариан молчал.
— Вы сказали, — голос мальчика дрогнул, но он всё равно продолжил, — что она выбрала Совет.
Яна увидела, как пальцы Дариана сжались на спинке стула. Дерево тихо хрустнуло.
— Я сказал то, что должен был сказать, чтобы вы перестали ждать у ворот.
— Мы не перестали.
Это сказала Майра.
Очень тихо.
Без обвинения. И потому страшнее.
Дариан закрыл глаза. Когда открыл, лицо снова стало строгим, но усталость под ним проступила явнее.
— Если бы Совет понял, что вы ждёте её, они бы использовали это.
— Они и так всё используют, — сказал Теон.
— Поэтому вы будете делать, что я говорю.
— Чтобы опять ничего не знать?
— Чтобы жить.
Слово упало на стол тяжёлым камнем.
Дети замолчали.
Яна тоже.
Она вдруг поняла, что спорить с Дарианом легче, когда видишь только его власть. Труднее — когда за этой властью на секунду проступает страх. Не за себя. За них. За этих троих, которых он прятал так глубоко, что почти стёр из мира.
Почти.
И этим тоже ранил.
— А прежняя Селеста, — спросила Яна осторожно, — знала об их силе?
Дариан посмотрел ей прямо в глаза.
— Да.
— Она помогала их скрывать?
— Сначала.
— А потом?
— Потом решила, что знает лучший путь.
В его голосе опять появилась сталь.
— И поэтому вы ей не поверили, когда Совет обвинил её?
Он усмехнулся. Без радости.
— Вы хотите, чтобы всё было просто. Поверил, не поверил. Предал, защитил. Казнил, спас. Но простые слова редко выдерживают ночь, в которой исчезают дети.
У Яны пересохло во рту.
— Дети исчезали?
Майра уронила ложку.
Энни тихо всхлипнула.
Теон резко встал.
— Мы не исчезали! Мы просто пошли за Селестой!
Дариан повернулся к нему так быстро, что мальчик осёкся.
— Ты дал клятву не говорить о той ночи.
— Я ничего не клялся!
— Твоя кровь клялась.
— Я не просил такую кровь!
Камин вспыхнул синим пламенем.