Она в твоем сердце

Глава 61

Катя

Сорвав зубами колпачок со шприца, я мысленно размечаю верхнюю четверть ягодицы Ромы. На фоне смуглой поясницы она светлой полосой выглядывает из-под резинки синих пижамных штанов с уточками, которые с новой партией одежды и мешком игрушек для девочек молча привез Кеша. И забрал с собой другой мешок. Вопрос только, кто и когда вытащил его из бельевого короба. Постирать Ромины вещи мне, естественно, никто не доверяет.

Честно говоря, я расслабилась. Чего напрягаться? Хотят показать, как правильно заботиться об их драгоценном мальчике? На здоровье. Дома всегда есть свежие толма и борщ, вкусняшки для мелких и даже здоровое питание для меня. Вещи Ромы выглядят, как с иголочки, лекарства поступают ежедневно. Про носки с трусами в ассортименте и говорить нечего.

Пока женщины семейства Козлоебов пытаются меня то ли наставить, то ли помочь, то ли ущемить, я наслаждаюсь. Только сегодня никто не появился. Ни звонка, ни сообщений. Телефон Ромы, не затыкавшийся полторы недели, молчит.

Придется завтра пиццу заказывать. Не кормить же его гречкой с овощами?

Кожа приобретает розоватый оттенок, пока я тру ваткой будущее место укола. Запах спирта щекочет ноздри. Рома сегодня молчалив, будто у стихийного бедствия выходной. Никак не прокомментировал ни уход Яшки с девочками в школу, ничего не сказал на заляпанный обувью коридор. Он проснулся гораздо позже обычного, приготовил детям чай, затем вернулся в кровать, пробурчав что-то под нос.

Теперь лежит и не реагирует на меня, разглядывая потертую обивку золотого подголовника.

— Не дергайся, — строго предупреждаю я и, выдохнув, втыкаю иголку по самый корешок.

— Ай! — вздрагивает мой парень.

Мягкая мышца мигом твердеет, а шприц у меня в руках опасливо напрягается.

— Рома! Иглу сломаешь!

— Предупреждать надо!

— Я предупредила!

— Осторожнее нельзя⁈

Понятно. В этом споре мне не выиграть. Я мстительно вдавливаю поршень и хорошенько вжимаю ватку в место укола под недовольное шипение, но нанесенный ущерб меня не удовлетворяет. Гаденыш должен понести наказание за свой тон.

— Только не прибей меня локтем, — говорю я, разглядывая место потенциальной атаки.

— В смысле?

— Я предупредила!

Не дожидаясь Роминой реакции, я смачно и со вкусом кусаю его загорелый бок. Визг моего парня гаснет в победоносном хохоте.

— Капец тебе, Акулова!

— А ты догони!

Запутавшись в одеяле при попытке к бегству, я мигом оказываюсь прижатой лопатками к матрасу поперек кровати. Рома грозно нависает надо мной, а мои волосы подметают и без того идеально вымытый пол.

— Что скажешь в свое оправдание?

— У меня шприц! — я демонстрирую единственное оружие.

Иголка цепляет пижамную футболку на груди Ромы. На его лице расцветает пошловатая улыбка, от которой тело размякает безвольной лужицей. Он смахивает со лба пот, оставляя черную челку торчать, а затем наклоняется ниже и перехватывает руку со шприцем.

— Выкинь, — урчит он на ухо и бессовестно раздвигает коленом ноги. — Зачем он нам?

— Прямо на пол?

Рома по одному разжимает мои пальцы.

— Я уберу.

Кончик языка касается нежной кожи под мочкой, а я на миг теряю связь с реальностью. За несколько дней он наизусть выучил мои эрогенные зоны. Теперь я сама себе напоминаю больше программу, где при правильной комбинации клавиш включается нужная картинка.

— Ничего себе, — бормочу я, теряясь в ощущениях.

Раздается удар пластика о пол. Я понимаю, что мои руки свободны, когда Рома закидывает их себе за шею. Я обхватываю его талию ногами и оживаю. Ловлю ртом мягкие губы и, закрыв глаза, чувствую, как растворяюсь под его напором.

Одежда летит на пол, одеяло комкается, пока мы боремся за первенство под стоны друг друга. Рома поддается, поэтому я побеждаю: усаживаюсь сверху и, прильнув к нему всем телом, до крови закусываю губу, принимая его член. Мой опыт в половой жизни скромен, а Рома темпераментный, изобретательный и жадный до женского внимания. Я не могу сказать, что мы с ним делаем что-то новое.

И при этом абсолютно все иначе.

Каждый взлет и падение, страстный поцелуй и нежный шепот — словно впервые. Будто до этого была разминка, а потом кто-то включил эмоции, и в бездушных упражнениях появился смысл. Теперь в них есть драма, вкус, электричество, разгоняющее по телу кровь. Рома целует меня, а я чувствую, что важнее меня никого нет на свете.

Я схожу с ума от его движений. Прихожу в дикий восторг, когда он жадно берет меня. Это какой-то новый уровень — непонятный, но при этом жизненно необходимый. Несколько быстрых движений, и наше слияние бурно заканчивается.

Я лежу на Роме, пока его пальцы перебирают волосы у меня на затылке. Постепенно сладкая нега спадает, а наше молчание вновь давит на плечи. Только теперь я никуда не тороплюсь. С ним что-то не так, и мое сердце разрывается от боли.

— У кого-то конфетно-букетный период, а у нас больнично-капельный, — я запрокидываю голову и, устроившись щекой у него на груди, царапаю черную щетину.

— Намекаешь, что тебе мало внимания?

Я вновь замолкаю, Рома тоже. Пальцы покалывает, пока я щекочу его, а он смотрит в потолок.

— Что с тобой сегодня? — шепчу я.

— Ничего.

С тяжелым вздохом я обнимаю Рому, прижимаюсь щекой к его груди и, закрыв глаза, слушаю, как бьется сердце.

— Знаешь, когда папа умер, я долго не могла привыкнуть. Маленькая была, по ночам плакала, звала его. Это ужасно. Но иногда у меня возникает пугающая мысль. Я думаю, хорошо, что он тогда умер, а не сейчас.

Рука замирает на моей спине. Он моргает, переводит взгляд на меня, но продолжает молчать. Я поправляю одеяло и накрываю нас обоих, чтобы прохладный воздух из открытого окна не усугубил Ромино состояние.

— В детстве все принимаешь, как правила игры, а когда уже взрослый — сложнее, — продолжаю я. — Нет, я понимаю. Будь папа жив, я выросла бы другой. С доверием к миру и чувством, что мне есть на кого-то положиться. Но сейчас страшно представить, что потеряю кого-то, а тогда это просто… случилось.

Не знаю, зачем рассказываю про это Роме. Понятно же, что такой вид терапии не особо кому-то помогает. У каждого из нас свой опыт. Возможно, я просто хочу показать, что немного понимаю его.

— Сегодня самый шумный день в году.

Ромин голос звучит ровно и спокойно. Замерев, я стараюсь не шмыгать носом. Моя эмпатия зашкаливает: я из-за себя в жизни не плакала, а о нем — постоянно. А он усмехается и крепче обнимает меня.