Она в твоем сердце

Глава 37

Катя

— Какой оригинальный лофт, — мое эхо отражается от стен.

Я живу в пятикомнатной квартире и кое-что понимаю в шикарных хоромах. Здесь размеры приличия заканчиваются на коридоре, отчего я теряюсь. Я чувствую себя маленькой мышкой, попавшей в зернохранилище. Слюнки текут, сердце вырывается, как у мультяшных персонажей из детства, а где-то на задворках мозга горит красная надпись: «Это все мое⁈» Она закрывает лицо Вики, взывающей к совести.

Можно мне хотя бы день побыть с таким роскошным мужиком в царских палатах, а? Тем более что отношений у них нет, и чисто практически я же ничего не нарушаю.

«Ты готова быть на вторых ролях?» — пинает меня под зад внутренний голос.

Да, мы держались за руки. Только потом дорога кончилась, и меня отпустили. А взять обратно страшно, потому что между нами ничего не понятно. Меня привезли сюда переночевать, чтобы я не позорилась перед детьми. Нужно вести себя достойно и сдержанно. Просто спросить, где душ и куда можно лечь.

Только любопытство жужжит неугомонной мухой. Не убудет же от Ромы, если я одним глазком посмотрю на его квартирку?

Высокие шпильки стучат по наливному полу. Здесь идет активный ремонт, причем еще на этапе отделки. Кое-где висят полиэтиленовые перегородки, а в воздухе витает запах влажного бетона. Даже напольное покрытие присутствует не везде.

Интересно, есть ли смысл разуваться?

Рома, как типичный мажор, хлопает дверью и проходит в обуви, пока я делаю вид, что поправляю ресничку в роскошном зеркале. Его массивная черная оправа около двух с половиной метров.

Местами включается освещение. Точек не видно, будто сам потолок и стены светятся. Первый раз вижу систему, выстроенную подобным образом. Я и сама не замечаю, как следую за Ромой и останавливаюсь возле барной стойки. Больше на кухне (а это, похоже, она) никакой мебели или утвари нет.

Рома ковыряется в телефоне, облокотившись на мраморную поверхность. Запахнувшись в его куртку сильнее, я верчу головой, но он понимает мой жест по-своему.

— Давай без еботни: еды нет, — говорит, глядя на меня из-под правильно очерченных широких бровей, затем вновь утыкается в экран. — Что тебе заказать?

— Ничего.

— Просил же, — устало вздыхает Рома, а я слышу звук пришедшего уведомления. — Значит, тебя ждет коронное блюдо нашей семьи, передающееся от отца к сыну.

— Как интересно. Сосиски с макаронами?

— Нет. Жричедали.

Он зевает и кладет смартфон экраном вниз. Этот жест особенно цепляет меня. Я понимаю, что Рома ничего такого не имел в виду, но… Из-за него я чувствую себя, как моя мать — в чужой квартире с чужим мужчиной. Меня мутит и тянет хорошенько проблеваться.

— У меня дети такое каждый день едят, — я сглатываю слюну и оглядываюсь в попытке сориентироваться. — А где здесь санузел?

— Какой?

Я очень долго смотрю на Рому, и в его глазах едва не появляется окно загрузки. Значок прокручивается и выдает ошибку.

— Туалет и душ, Ром.

Зеленая галочка.

— Их несколько. Сразу нельзя сказать? Без твоих ребусов. Вон туда иди. Сейчас принесу тебе полотенце и что надеть, — бубнит себе под нос, пока я закатываю глаза. Будто мне нужно его недоделанное джакузи, а я уверена, что оно здесь есть!

Поднявшееся настроение улетает в трубу, стоит мне переступить порог гостевого санузла. Помещение точно рассчитано не как хозяйское. В нем нет ничего, кроме подвесного унитаза, душевой кабины и маленькой раковиной. Последняя заставлена различными баночками, чью стоимость я знаю не понаслышке. Вся комната буквально до потолка забита уходовыми средствами. Ногу негде поставить! Еще и знакомый парфюм, вызывающий у меня аллергию, переливается остатками голубого зелья.

Пузырек практически пуст. Такой же использует Вика.

О чем я! Кому еще принадлежит это барахло? Я не знаю, что хуже: понять, что это ее, или каких-то левых баб. Не водит же Рома девушек к ним с Викой домой?

Меня не повел.

— На, — он возникает из ниоткуда и дает мне пахнущий цветочным кондиционером белый ворох.

Я в растерянности хватаю его за рукав.

— А чем можно помыться?

— Серьезно? — таращится на меня Рома, пока я обиженно дую губы. — Уж подбери себе что-нибудь.

— Я не собираюсь трогать вещи твоих баб.

Теперь он смотрит на меня в упор, а уголки его губ подрагивают, будто смешинку проглотил. Чем больше проходит времени, тем сильнее я злюсь.

— Кать.

— Что?

— Это мамино. Здесь, кроме нее и меня, никого не бывает.

К счастью, Рома не дожидается момента, когда я полностью покрываюсь красными пятнами. Он исчезает раньше, а я стягиваю с себя одежду.

Лжет? Вряд ли.

Почему-то я верю Ваниным словам. Рома — прямой человек. Пожелай он соврать про Вику, ничего бы мне не сказал. Скорее всего, вещи и правда принадлежат его матери. Если здесь кто и бывал, то давно.

Очень смущает, что на двери нет ни замка, ни ручки. Судя по тому, что еще висит пленка, ее только-только поставили. Мне кажется, что я вылечу из душа, стоит зайти, но теплая вода внезапно затягивает меня с головой.

Напряженный день.

Я прихожу в себя, когда слышу Ромины шаги и стук железа о косяк. Приехал курьер, а я так и стою под расслабляющими струями, потому наспех домываюсь и, обтершись полотенцем, разглядываю себя в зеркале.

Хорошо. Допустим, Ромина футболка сидит на мне вполне прилично, чего нельзя сказать о соскальзывающих боксерах.

— Кто-то сильно раскачал себе задницу, — бубню я, затягивая резинку на булавку.

Привычка из детства. Преподаватель по плаванию учил нас цеплять булавку к плавкам. На первом же практическом занятии я чуть не утонула. Больше в бассейн я не ходила, а вот булавка стала вечным другом.

Далеко не первый раз, когда она пригождается.

— Посмотри-ка, не утонула, — хмыкает Рома, когда я выхожу на кухню. Он наматывает какую-то отвратительную азиатскую еду из коробки на палочки и запихивает ее в рот.

— Мог бы и шорты дать, — бурчу я и, откинув влажные пряди за спину, запрыгиваю на высокий стул.

— В трусах крутить жопой перед толпой грязных мужиков тебе нормально, а мои боксеры до колена тебя чем-то не устраивают?

Пока он лениво жует, я ковыряюсь в бездонных пакетах. Рома точно заказал мне что-нибудь диетическое. Как пить дать.

— Ты тоже крутишь жопой перед толпой. Или девушки слегка за шестьдесят не считаются? — фырчу я в ответ, перебирая коробки.

Господи, он что, правда, столько ест?

— Я пою.

— Ты давишь на те же человеческие слабости, что и я.