Она в твоем сердце

Глава 29

Катя

Я не понимаю, где растеряла остатки благоразумия. То ли мысль, что Рома свободен и неравнодушен ко мне, внезапно снесла с ног, то ли кожа на моих плечах, пропитанная смесью его парфюма и табачных нот, отрубила начисто инстинкт самосохранения. Неужели я влюблена? Глупо и отчаянно, в первого парня, протянувшего мне руку помощи?

Какой ужас.

Но другого объяснения, как я согласилась залезть на двухколёсного убийцу, нет. Ещё и осенью, когда резина дубеет.

Я кошусь на чёрного монстра и сильнее стискиваю висящую мешком куртку. Байк блестит пластиком в свете фонарей, подмигивает двухцветным значком с известной даже мне немецкой маркой.

— Рома же знает, что делает? — сглотнув, спрашиваю я у мотоцикла.

На нём вообще можно ездить сейчас? Я не разбираюсь ни в машинах, ни тем более в мототехнике. Мои скудные знания получены скорее из уроков физики и болтовни парней после тренировок. Они часто обсуждают железные игрушки, а Матвей Мышкин говорит о них с придыханием.

Последнее, что я помню, — парни обсуждали замену резины на зимнюю. И что-то мне подсказывает, что у чернявого никакой подходящей обуви нет.

Изо рта вылетает облачко пара, щёки кусает мороз, не ушедший после ночи. Я с сомнением кошусь на блестящий асфальт и трогаю его каблуком. Набойка скользит, подтверждая мои подозрения. В нашей влажности даже нулевая температура превращает любую поверхность в каток. К концу октября столбик термометра по ночам опасно скользит в диапазоне между плюсовой и минусовой температурами.

— Кто вообще ездит на мотике зимой? — я передёргиваю плечами.

— Ещё осень, — насмешливо доносится сзади. — Или тебе страшно?

— Ничего я не боюсь, Козлоеб. Давай сюда.

Я оборачиваюсь и смахиваю налипшие на лоб пряди, затем выдёргиваю из его рук протянутый шлем и с недоумением верчу его перед собой. Пластиковая часть блестит, отражая блики фар проезжающих машин.

На меня накатывает паника, когда моя голова оказывается в плену тесного шара. Рома что-то рассказывает, и его голос звучит прямо в шлеме. Я не сразу понимаю, что это рация. Видимо, про неё он и говорит, когда нажимает что-то у меня на шлеме. Кивая, я вспоминаю все известные мне молитвы. Почему им вообще не учат в школе? Очень надо.

Шея мокрая, виски и лоб тоже. От страха я ничего не соображаю, поэтому просто сажусь и прижимаюсь к сидящему передо мной Роме. Двигатель ревет, и я, зажмурившись, готовлюсь к худшему.

Вопреки ожиданиям, мы не трогаемся с места. Плотный кокон рассеивается, и до меня доносится недоуменный Ромин голос:

— Что за?..

Я с осторожностью выглядываю из-за его плеча. Рома дёргает ручку, делает ногой какие-то манипуляции, но ничего не происходит.

— Что-то не так?

— Разберусь, — кивает он мне, затем тяжёлая рука опускается на мои сцепленные в плотный замок кисти у него на животе. — Можешь отпустить, если хочешь.

Его слова запускают неведомый процесс. Сердце ускоряется, а замерзшие ладони жжёт от тёплого прикосновения. Между нами повисает тишина. По дороге летят торопящиеся пораньше на работу люди, в окнах близлежащих домов то и дело зажигается свет, а мы смотрим друг на друга через плотные стёкла шлемов.

— Тогда держись крепче, — хрипло вибрирует у меня в ухе, а я закрываю глаза и прислоняюсь щекой к грубой коже на его спине.

Двигатель ревёт. Я медленно выдыхаю и…

— Блядь, ты издеваешься⁈

Мотоцикл дважды кашляет, пинается и, выпустив гору вонючего дыма, затихает. Я нервно хихикаю, наблюдая за тем, как злой Рома стягивает шлем. Тот летит на асфальт, а я спешно избавляюсь от своего. Сразу и небо светлее, и дышать легче. Запрокинув голову, я набираю полную грудь воздуха, глядя на последние, переливающиеся на небе, звёзды.

От облегчения хочется смеяться и плакать одновременно, заодно обнять этот умный и сложный мир. Хотя бы одним испытанием меньше.

«Спасибо», — посылаю я мысленную благодарность во вселенную, когда Рома, матерясь и ругаясь, снова дёргает ключи. Пора с этим заканчивать.

— Знаешь что, Козлоеб?

— Что? — недовольно цокает он.

Его чёрные глаза сверкают, будто драгоценные камни под микроскопом у ювелира. Они острые, с множеством граней. Колючие, словно ёжики, оберегающие за грозной бронёй мягкое и нежное нутро.

— Это.

Рома сидит вполоборота. Мне приходится практически повиснуть на нём, чтобы дотянуться до рта со вкусом восточных сладостей. На веки давит, но я не закрываю глаза, как и он. Несколько секунд мы касаемся друг друга, пробуя обветренными губами бензиновые пары. Его черные ресницы вздрагивают, веки тяжелеют и опускаются.

Его рука — в моих волосах. Она гладит пульсирующие от долгого ношения резинки корни. А я растворяюсь морской пеной на волнах нашего поцелуя. Нет ни времени, ни бесконечной суеты вокруг.

Мы целуемся не в первый раз, но для меня каждый похож на первый. В жизни. Моей, окружающих. Пальцы царапает его щетина, и крохотные волоски вызывают восторженный отклик внутри.

Я знаю, что всё будет хорошо. Уверена в этом, когда Рома целует меня так, будто я единственная женщина на земле. Но внезапно на парковке ревёт двигатель, и он вздрагивает, а воображаемый замок в моих мечтах трясет.

Мимо нас едва слышно шуршит резиной машина Егора, и Рома провожает её внимательным взглядом.

— Ты не видела? — спрашивает он, пока я медленно опускаю руки.

— Что?

— Вика там?

Желудок стягивает хомут. Он жёсткий и давит на нежные мышцы, заставляя вздрогнуть от боли.

Мои чувства иррациональны. Вика же объяснила мне всё! Но сейчас я чувствую себя максимально нелепо, пока парень, с которым мы целовались минуту назад, не может оторвать взора от удаляющейся машины, где сидит его фальшивая невеста.

— Что это? — спрашивает Рома, когда я спрыгиваю на землю.

Под ногами действительно скользко, только дело не в наледи. Уже светло, поэтому я вижу жирную лужу, растекшуюся от чёрного монстра.

— Утешительный приз, — отмахиваюсь и, обняв себя покрепче, киваю на пятно. — У тебя неполадки, похоже. Я на такси доеду.