Она в твоем сердце

Глава 22

Рома

На кладбище промозгло. Между могил гуляет ветер, раскачивает пожелтевшие кроны и гоняет туда-сюда фантики от съеденных конфет. У бомжей, увы, ничего святого. Они и водочкой возле памятника не побрезгуют, и печенькой с радостью закусят. Если попадется что-то посущественнее, то устроят пир.

Ноги сами ведут меня по извилистым дорожкам к нужной могиле — нет, к памятнику. Такому роскошному, вырезанному из гранита: гонщик на байке в момент прыжка. И зимой и летом там лежат цветы, венки, какие-то любимые батончики Макса, а еще стоят свечи. Много негаснущих свечей на батарейках.

Ночью памятник и правда выглядит монументально. Все, как того хотела мама.

— Прости, — Вика шмыгает носом при виде меня и умоляюще складывает ладони вместе. — Я не заметила, как смартфон сел.

Вздохнув, я выпускаю облачко пара и прохожу за скрипнувшую калитку. С фотографии на меня смотрит счастливый брат, чья улыбка даже сейчас трогает сердце. Хочется встать напротив, толкнуть его в плечо и крикнуть: «Придурок!» Макс и правда такой: безбашенный лихач, любитель скорости и драйва.

Он даже умер не в палате интенсивной терапии, а на треке во время заезда. До последнего дотянул: пересек черту и упал, чтобы больше никогда не встать, но с победой в руках, как и положено настоящему чемпиону.

— Дыхни.

Вика приподнимается на носочки и дышит в меня мятным воздухом. Ничего, никаких признаков алкоголя или чего-то похуже. Я опасался найти ее в невменяемом состоянии прямо возле могилы — пьяной или вообще… мертвой. В первый год после смерти Макса у нее было столько попыток уйти за ним, что я перестал их считать.

— Ты должна предупреждать.

— Я знаю. Извини. Я думала, что ты останешься с Катей.

Скрипнув зубами, я стряхиваю листву со скамейки и сажусь напротив фотографии Макса. Брат смотрит на меня с привычной веселостью, но в безжизненном взгляде мне чудится укор. Ему не нравится мое поведение, близость к Вике, ослиное упрямство и прочее. В ответ хочется послать его на хрен, потому что он тоже вел себя не лучшим образом, пока был жив.

— Мне не нужна Катя, — я с раздражением повторяю избитую фразу и продолжаю сверлить взглядом фотографию Макса. — Хватит подсовывать всех шаболд Питера в мою постель. Она и так узкая.

Вика прижимается щекой к моему плечу. Привычное тепло вместе с ее запахом несется по венам, будоражит кровь, но знакомого возбуждения или безудержной страсти нет. Их нет уже много лет, остается только щемящая нежность и желание защитить человека, которого я знаю с подросткового возраста.

— В отрицании ты просто один в один Макс, — она зевает и встряхивает темными кудряшками. — Он тоже сыпал оскорблениями первое время, потом от всего открещивался.

— Я не Макс.

— Вы родные братья.

— И?

— Вы оба совершаете одни и те же ошибки — обесцениваете свои чувства к другому человеку.

— Нет у меня никаких чувств к Кате, Пипидастр. Она похожа на тебя, вот и все.

— Ой ли? Прямо одно лицо?

Я молчу, потому что сказать нечего. Вика права: никакой схожести между ней и Катей нет, они абсолютно разные. Как по характеру, так и внешне. Попытка зацепиться за знакомый образ каждый раз проваливается, когда я прикасаюсь к ним обеим. Если первую мне хочется по-братски обнять, то вторую — затащить в постель и хорошенько отыметь.

— Гормоны, — упираюсь я рогом в хлипкий барьер собственных убеждений. — Обычный недотрах.

— А возиться с ее семьей — это инстинкт гнезда?

— Ой, иди на хер.

Вика хохочет, затем вдруг замирает, сжимает мою руку и утыкается лбом в плечо. Я не чувствую ее слез, но слышу тихие всхлипы и надрывный, приглушенный вой. Так плачет тот, кто потерял дорогого человека и не может без него дальше жить. Потерял по жестокому стечению обстоятельств…

И из-за меня.

Не скажи я тех ужасных слов, возможно, сердце брата выдержало бы. Он бы дождался помощи и получил ее вовремя. Будь я чуть внимательнее, я бы заметил, что́ с ним происходит. Я же не влюбленная дурочка Вика, которая ему в рот заглядывала, кивала и принимала тупые объяснения насчет одышки и подозрительных симптомов усталости.

Никто из нас ничего не знал и не понимал. Разве легко поверить в то, что у парня младше тридцати проблемы со здоровьем? И сердце похоже на дырявую тряпку, словно им долго-долго драили полы в туалете.

— Я не хочу никаких отношений, Пипидастр, — тихо говорю Вике, обнимая и покачивая ее, словно младенца. — Только помогаю в рамках возможностей. Хобби у меня такое — сирых и убогих из беды выручать. Досталось с полицейскими генами от родни.

— Я хочу вернуть сына, — внезапно выдыхает она.

— Ты знаешь правила. Для этого ты должна быть психически стабильной.

— Я стабильна.

— Нет.

— Да.

— Вика, стабильные люди не едут на кладбище с выключенным телефоном, никого не предупредив.

Она психует и поднимается. Щелк — зажигалка в ее руках выплевывает искру. Несколько мгновений тишины растягиваются в минуты, пока осенний ветер со снегом, периодически разгоняющий сигаретный дым, не приводит нас в чувство и не заставляет зябко поежиться.

— Рома, — Вика поворачивается ко мне и смотрит прямо, внимательно, пронзительно. Аж неуютно становится.

— Что?

— Не нравится девушка — не выноси ей мозг. Тем более когда у нее дети. Они привыкают, привязываются, ищут в тебе опору. Это я тебе как сирота говорю. Катя, неважно, что там про нее пиздит твой слабоумный дружочек, — хорошая и ответственная. Она не заслуживает, чтобы об нее вытирали ноги. И ее семья тоже не заслуживает.

Я отвожу взгляд и смотрю на покачивающиеся деревья.

— Знаю, — звучит такой чужой и одновременно мой голос.

— Тогда зачем?

— Поехали домой, Вик. Я весь зад себе отморозил.