Страница 31 из 168
Глава 21
Катя
В сказках поцелуй снимает любое заклятие, как в «Белоснежке», «Спящей красавице» и «Красавице и чудовище». Каждый день я читаю их близняшкам и объясняю, что принцы существуют только в нашем воображении, как гномы, хрустальные гробы и вечная любовь. Все это атрибуты истории, которую сочиняют, чтобы немного облегчить реальность.
На фоне красивой картинки происходит важное. Очаровательные злодеи напоминают, что у дьявола привлекательное лицо, а «долго и счастливо» говорит, что из любых трудностей есть выход. Но близняшки запоминают только прекрасных принцев и чары, спадающие от силы любви.
Когда мы с Ромой целуемся, я понимаю и девочек, и чары. Я бы сама упала, да некуда, поэтому хватаюсь за его шею и прижимаюсь сильнее. Мы лавируем на грани дозволенного, периодически соприкасаемся языками, пока сонные воробушки открывают шторы на моей наглухо задернутой душе, и в нее проникает божественный свет с пением херувимов.
На задворках сознания уже и торт, и платье, и Мендельсон. Вытянувшийся и повзрослевший Яшка шмыгает носом и отворачивается, хотя ему очень идет костюм. Девочки радостно прыгают в пышных белых платьицах и подбрасывают вверх розовые лепестки. Я клянусь себе больше никогда не целовать Рому.
Мысленно я купила ведро краски и отправилась к Вике на откровенный разговор. Откуда-то я знаю: Рома честный, и он расскажет о случившемся своей девушке. Я не верю Свете. Я должна помочь ему объясниться.
Но как смотреть Вике в глаза, если от его прикосновений тело превращается в сладкую вату? Меня не просто шатает от каждого движения воздуха. Я намертво прилипаю к рукам человека, осмелившегося меня потрогать, таю на его горячей коже и остаюсь там же карамельным следом, чтобы напоминать о себе еще какое-то время.
— Горгона свалила, — рядом недовольно бухтит Яшка. — Хорош слюнями обмениваться, девчонки голодные.
Неловкий момент затягивается, когда мы отлипаем друг от друга. Я сверлю взглядом пол, Рома чешет затылок. Яша прав — лестничная клетка пуста. Мы не услышали, как уехал лифт и открылась дверь.
— Лемминг, мы в кафе были, — внезапно находится Рома. — Ты какого черта вылез? Я же тебе сказал сидеть.
— Когда женишься на моей сестре, тогда и будешь ее зажимать, — недовольно бурчит Яшка, а затем дергает меня за руку. — И командовать. Пойдем, Кать.
— Яш, Рома просто хотел помочь, — мигом вступаюсь я за Рому. — У него же девушка есть.
— Черт.
Мы с Яшей недоуменно поворачиваемся на короткое ругательство, но рядом уже никого нет. Слышен только топот, а Рома бежит, перепрыгивая через ступеньки, и от стен парадной отражаются гудки. Они заканчиваются стандартным ответом: «Набранный номер не отвечает, попробуйте позвонить позднее», и выкриком:
— Лемминг, веди себя хорошо! Вечером заеду!
Яшка перегибается через перила, смотрит вниз, пока не раздается характерный хлопок двери.
— Козел какой. За тобой таскается, а у самого девушка. Да, Кать? Ай-ай-ай! Пусти!
Он подпрыгивает на одной ноге, пока я, стиснув его ухо, открываю дверь. Через секунду захлопываю ее и отпускаю Яшку. Он обиженно сопит, краснеет, трет розовое ушко, а я, уперев руки в бока, надуваюсь от переполняющих меня эмоций.
— Сейчас я тебе отпущу. Совсем с дуба рухнул⁈ Яша, а если он маньяк⁈
— Я че, маньяка не отличу?
Яшка трет кулаком нос. На лице выражение вселенской несправедливости. На плечах у него новенькая куртка. Опытный взгляд вылавливает знакомый лейбл — наверняка тысяч в двадцать влетела.
— Нет, судя по всему, не отличишь. Они же так и действуют.
— Как? Моются в нашем душе? Ты первая его к нам домой привела!
— Поэтому ты решил прибарахлиться за его счет⁈ — рявкаю я и трясу в воздухе запиской Яши. — Это так ты проблемы в школе разруливаешь⁈
Он ощетинивается: глаза сужаются до щелочек, по лицу идут багровые пятна.
— Да, так. А что добру пропадать, если ты и так с ним…
— Только попробуй, — я угрожающе трясу пальцем. — Я тебе язык вырву, понял, поганец малолетний⁈ Сколько он на нас потратил? В школе что? Взятки давал?
Яша затихает, а я ухожу к себе в комнату. Там я обнимаю подушку, сижу и смотрю в стену. Тошнота подкатывает к горлу, а от мыслей о долге мне становится дурно. Вряд ли я столько наберу, работая официанткой в ресторане.
Нет, вариант быстрых денег у меня есть, но я откладываю его подальше. Слишком живы воспоминания о том злосчастном месте. Я кручу в руках телефон и не решаюсь написать, уговариваю себя, что это просто несколько смен — потанцевать, развлечь гостей и добраться до дома.
Я туда не шла даже под страхом голодной смерти.
В дверь осторожно скребутся.
— Кать.
Я вздыхаю, блокирую телефон и откладываю в сторону. Яшка просовывает лохматую голову в щель: на его лице виноватое выражение, в глазах — раскаяние.
— Можно?
Когда я киваю, Яшка выполняет каждое действие предельно медленно, будто я могу в любой момент подскочить и выгнать его. Он закрывает дверь, стараясь не щелкнуть замком, поправляет ручку и, отряхнув ноги, залезает ко мне на кровать. После этого он обхватывает меня руками и утыкается лбом в плечо, пока я рассеянно вожу пальцами по его несуразно большой кисти.
Яшка был очень красивым в детстве, но, как и все подростки, сейчас выглядит гадким утенком: огромные конечности, но тонкие после скачка роста руки и ноги.
— Ладно, я понимаю, — я ободряюще похлопываю его и отворачиваюсь к окну. — Рома взрослый, ответственный, настоящий мужик. Он нравится девчонкам, и тебе тоже. Это естественно, что ты ему доверяешь.
На улице ураган. Дождь с градом бьются в стекло, а я думаю, на чем поехал Рома. Наверняка сегодня скользко. В нашей Северной столице осень — считай, зима. Я поджимаю губы, собираю с них вкус восточных пряностей.
— Ничего ты не понимаешь, — вздыхает внезапно Яшка.
Скептически фыркнув, я поворачиваюсь к нему, взъерошиваю его вихры, наслаждаюсь мигом нашей близости.
— Еще скажи, что он тебе не нравится.
— Нравится, как и всем в этом доме.
Яша поднимает голову, а я замираю с занесенной рукой. В его взгляде — холод. Такой непривычный, что пронзает насквозь. Я поворачиваюсь к окну и убеждаюсь, что оно закрыто, но в комнате все равно гуляет сквозняк.
— Они все нам нравились, Кать. Сначала мой папка, помнишь? Ты рассказывала, как он пакетами мороженое носил. Самое любимое, которое не достать. Я вот даже лица его не вспомню. Потом Романыч завалил квартиру игрушками под потолок.