Страница 30 из 168
Глава 20
Рома
Такими словами нас встречает растрепанная, ошарашенная Катя на пороге. При виде хмурого Яшки и девочек, которые держат меня за руки, она мрачнеет, поджимает губы. Из нее так и рвется яростная отповедь, но Лизун опережает сестру всего на долю секунды:
— Мы были с папой! Он водил нас в кафе, — тщательно проговаривает она слова, напоминая мне, что им с Нюшей нужен логопед. — Папа останется. Да?
Вздрогнув, я бросаю взгляд на нее, потом на побелевшую Катю. Она кутается в плед и кажется такой хрупкой, что все прочие мысли вымывает из головы яростный шторм. Хочется переступить порог, закрыть ее собой от мира, спасти. А образ той, кто реально нуждается в помощи, меркнет на фоне застывшей Кати.
Парадокс в том, что здесь не надо никого спасать. Она умеет выживать. Пусть ее методы вызывают отвращение, но во главе угла забота о младших сестрах и брате, а значит, стандартные решения не работают. Кто виноват, что из взрослых здесь только Катя?
Кого я обманываю, господи! Я себе-то помочь не в состоянии. Последние три года я живу в петле прошлого, и разорвать ее не получается. Раз за разом я слышу свой голос, произносящий те ужасные слова.
Во снах я кричу брату перед заездом, как ненавижу его, как он сломал мне жизнь. Картинка меняется, и вот Макс падает с байка на финише. Часы, подаренные мной, останавливаются навсегда, фиксируя время его смерти. Ничего не исправишь. Слова, сказанные в порыве отчаяния, назад не заберешь.
— Девочки, помните, я говорил про игру?
Нюша и Лизун хмурятся, когда я сажусь перед ними на корточки и сжимаю крохотные ладошки. Катя молчит и рвано дышит, Яшка тоже. Я смотрю в невинные мордашки и уговариваю себя сказать жестокую правду.
Пусть лучше сейчас, чем потом, когда станет больнее и не обойдется без травм. Я не имею права разрушать еще две маленькие жизни. Хватит с меня племянника, который никогда не узнает отца и едва знаком с матерью.
— Ты папа только поналошку? — голос Нюши дрожит. Она вот-вот расплачется. — На влемя.
— Время. Понарошку, — на автомате поправляю я, делая акцент на букве «р». — Да.
— Не хосю!
— Девочки, пойдемте в квартиру, — не выдерживает Катя и с агрессией настоящей акулы тянет замерших близняшек за капюшоны. Ее взгляд обдает меня кипятком, обещает кровавую расправу. — Роме пора по делам.
— Мы его дела! — сопротивляется Лизун.
Скользкие ладошки выскальзывают из моих пальцев, плед падает к Катиным ногам. Я вновь говорю себе, что так правильно. Они не моя семья. Эти дети мне никто, и я им не отец.
— Нет! Папа! — хором верещат близняшки.
Двери лифта за моей спиной с грохотом открываются. Катя замирает, взгляд становится затравленным, и она съеживается, словно желает исчезнуть. Я не понимаю ее реакции, но затылком чувствую чье-то незримое присутствие. Мне не нравится ни этот человек, ни Катина реакция на него.
— Екатерина, — звучит ледяной голос, — вы взяли пример с матери и водите непонятных мужчин к себе в дом?
— Я…
— Это наш папа!
Кровь разгоняет адреналин по венам со скоростью света. Ярость выводит меня из заторможенного состояния в тот момент, когда глаза Кати широко распахиваются. Она открывает рот, а я, не думая, хватаю ойкнувших близняшек за плечи, разворачиваю и толкаю их в квартиру. Несильно, просто придаю скорости.
— Рыбки, домой, — говорю безапелляционно, все еще не видя, что там за змея шуршит сзади. — Ты, лемминг, тоже.
— Но… — возражает Яшка, однако теряется и ловит мой красноречивый взгляд. — Окей.
Через секунду входная дверь захлопывается, а мы с Катей и неизвестной угрозой остаемся на лестничной клетке. У меня уходит несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Все размышления на тему спасения я оставляю на потом.
— Барби, — мой голос звучит нарочито слащаво, им можно склеивать бетонные плиты и подорванные задницы, — мы же договаривались.
— А? — хлопает ресничками Катя.
Змея у лифта озадаченно молчит. Пусть. Иначе убью.
— Ты выберешь свадебное платье и торт. Барби, ты же в курсе. У меня нет времени на эту ерунду.
— Платье?
— Екатерина?
Я разворачиваюсь, и на меня смотрит пучеглазая мымра в розовом пальто. На самом деле, она выглядит неплохо, вполне симпатично. Только взгляд у нее все равно рыбий, а постная мина портит все впечатление от приятных черт. Понятия не имею, кто эта женщина, но ее наглый осмотр меня раздражает.
— Вы кто? — интересуюсь у дамы. — И что вам надо от моей невесты?
— Невесты? — она переводит взгляд с меня на Катю и обратно, затем поджимает губы и подбоченивается. — Я Маргарита Григорьевна Горгонченко, работник детского сада № 12 и воспитательница близняшек. Девочки сегодня не пришли, и я заволновалась. К тому же мне надо поговорить с их матерью.
Какие все, блин, заботливые стали. Одна с доносами в полицию бегает, вторая — на дом.
— Их матери сейчас нет. Она занята, — чеканю я. — А девочки на больничном.
— Извините?
— ОРВИ.
— Простите, но вы не поняли…
— А пока у нас карантин, и мы заняты приготовлением к свадьбе.
— Вообще-то, я…
— Я тоже, — ласково улыбаюсь я, отчего Маргарита Григорьевна вздрагивает. Хватит с меня на сегодня работников бюджетной сферы. — С вашего позволения, мы пойдем. У нас много дел. Личных.
Пока ни она, ни Катя не очнулись, я хватаю последнюю за руку, тяну на себя и целую в губы.