Она в твоем сердце

Глава 110

Рома

— Вика же выступала на Коачелла с Никитой?

Едва не роняю коробку на ногу, когда спотыкаюсь о разложенные вещи.

Вот приспичило маме именно сейчас поговорить и посекретничать. Лучше бы Кате показала бассейн, а то та сама пойдет и споткнется. Или хуже — прыгнет в воду. А она, кстати, не умеет плавать! Мы так и не дошли до уроков.

— Мам, вот именно сейчас надо обсуждать Вику? — раздраженно спрашиваю я и ставлю «драгоценный китайский фарфор» на столик. — Да, выступала. Никита пригласил ее, потому что понадобился байкер. Что не так?

Она пожимает плечами и хлопает ресницами.

— Просто я удивлена. Полетела вроде как с Ником, а время проводила с другим мальчиком.

Первые пару минут я соображаю, о каком мальчике речь. Потом доходит: Господи, Юра! Запомнился момент, когда моя подруга носилась с петардой в заднице с визами. Еще удивился тогда, зачем ей две? Благо госпожа Ким все обеспечила и договорилась с нужными людьми, иначе хрен бы кто туда поехал.

Я вздыхаю в ответ на пристальный взгляд. Вот кому надо вести передачи про женитьбу.

— Мам, у них с Никитой исключительно дружеские отношения. И всегда такими были.

— Жаль… Я думала.

— Индюк тоже думал.

— Ты сравниваешь мать с глупой птицей?

Мои закатанные глаза едва не сканируют затылочную зону.

— Нет, мам, я просто говорю, что Вика имеет полное право дружить с одними мужчинами и встречаться с другими. Ей это даже полезно. Андерстенд?

Она поджимает губы, отворачивается и подтягивает к себе коробку. Громкий шум как бы кричит, что мама глубоко оскорблена таким отношением. Выдохнув, несколько секунд смотрю в потолок, затем считаю до десяти и иду к ней. После коротких объятий она оттаивает, похлопывает по руке и тихо говорит:

— Я боюсь за нее.

Да, я тоже. Но мы не можем трястись над Викой двадцать четыре на семь.

Вместо этого я отвечаю:

— Его зовут Юра. Отличный парень. Работает барменом в «Белуге». Отец, кстати, от него в восторге. И да, предрекая вопросы: полагаю, она долго уговаривала его поехать. Он не из тех ребят, кто сидит на шее у девушки. Уж поверь.

Мама улыбается и расслабляется, а я отпускаю ее.

— Раз так, надеюсь, что это выльется во что-то серьезное, — в голосе звенит надежда, которую я не спешу развенчивать.

Почему бы и нет? Вдруг у них правда что-то получится.

— Я пойду к Кате, мам. Больше я не нужен? — показываю на вещи.

Она качает головой.

— Сейчас твой отец и Сарик поговорят о делах, и я заставлю их переставить тут шкафы. Кстати, встретишь Гагика — тоже гони сюда! Нечего по коридорам носиться и крушить дом.

Из сиреневой гостиной я вылетаю пулей. Мало ли что взбредет в голову любимой мамочке. Она обожает пристраивать всех к работе, даже когда гости приезжают к ней на пару минут или на полноценный ужин. Пришлось потаскать коробки, передвинуть тяжеленный комод и переставить в другое место дурацкие вазы.

Я торможу возле комнаты Макса: Кати нет, рамка с фотографией валяется на полу. Войдя внутрь, я чувствую, как атмосфера странным образом сгущается. Какое-то шестое чувство подталкивает меня выйти, не позволяет подойти к лежащему снимку. Взгляд цепляется за покачивающуюся кошачью лапку на ключах от байка.

— А, внучок.

Я вздрагиваю и разворачиваюсь к бабуленьке, под мышкой которой охапка размером с куст.

— Ты весь цветник выдрала, что ли? — кошусь сначала на сирень, затем на добродушное лицо. — А где бабушка Мариам и Гагик?

Она громко фыркает.

— Одна спала в кресле-качалке под пальмой, второй где-то бегал. Я сказала Катюше, чтобы она кинула его в бассейн.

— Бассейн?

Тревога усиливается. Невидимый толчок между лопаток выгоняет из комнаты Макса.

— Катюша шла туда. Наверное, искупаться хотела.

Ничего не может случиться. Зачем ей лезть в воду сейчас, когда на улице еще весна, и плавать она не умеет?

— Рома!

— Потом! — рявкаю в ответ растерявшейся бабуленьке.

В считаные мгновения я преодолеваю длинный коридор, затем просторную оранжерею. Мимо проносятся раскидистые фикусы, какие-то оранжевые цветы, подуставшие кактусы, но я не обращаю на них внимания. Взгляд ищет Катю, которая должна уже выйти и бродить между зарослей. Ноги сами несут к нужным дверям.

Я влетаю в бассейн на всех скоростях, подобно тарану. Первое, что вижу, — рябь. Не думая ни о чем, я прыгаю в воду. Мышцы дубеют от холода. В несколько гребков я добираюсь до барахтающейся Кати. Словно камень, она хватается за мою шею, тянет нас на дно, а голубые глаза кажутся огромными.

— Тихо, — приговариваю я в попытке подтолкнуть её в нужном направлении. — Котенок, дыши! Тебя нужно вытащить отсюда.

Она делает вдох, кашляет, выплёвывает воду и застывает. Секунда, затем вторая. Катя постепенно отмирает и позволяет подтащить себя к лестнице. Когда мы выбираемся, я замечаю мелькающую рядом мелкую тень.

— Гагик, принеси полотенца! — гаркаю через плечо.

Малец исчезает, а спустя минуту появляется с охапкой нужных вещей. Для своих лет он на удивление сообразителен.

— Я… я…

— Все, — останавливаю Катину истерику и обматываю ее огромным махровым полотенцем. — Тебя надо в тепло и высушить. Не хватало еще, чтобы ты заболела.

— Н-н-но…

— Котенок, пожалуйста, потом посокрушаешься. Желательно после роддома.

Она вдруг задирает голову и внимательно смотрит на меня. Долго, изучающе, будто не дрожит, как осиновый лист после ледяного заплыва. Глаза все такие же огромные, зрачки расширены, губы почти синие.

— Ты не будешь кричать? — раздается вдруг писк, от которого у меня закладывает уши.

Господи.

— У меня нет на это ни желания, ни времени. Надо позвонить в скорую, — бросаю я и тянусь за смартфоном, вдруг поняв, что ему конец. Вряд ли он пережил мой заплыв. — Черт, Гагик, позови кого-нибудь из взрослых! Катя, вставай, надо в теплое место.