Она в твоем сердце

Глава 101

Катя

— Мужчина — венец творения, — вещает тетя Фатима, размахивая тонкой расческой около будуара. — Он главный. Мудрый Аллах подарил ему женщину!

— Как это связано?

Я наклоняюсь к сидящей передо мной Вике и чихаю от витающего в воздухе запаха краски. Родственница Ромы отвлекается на свое отражение, чтобы поправить блестящие рыжие пряди. Ощущение, что все их семейство отбирали в модельном агентстве.

— Просто молчи, — бурчит Вика.

Она явно не рада возвращению родного цвета волос. Будто я в восторге! Я блондинка с пятнадцати лет! Но тетю Фатиму не волнуют мелочи вроде нашего мнения. Откуда у нее краска для волос на две густые и объемные шевелюры? Еще интереснее, почему мы делаем то, что она говорит?

Словно почувствовав, что ее влияние ослабевает, тетя Фатима оборачивается.

— О чем я? — продолжает она, а я выпрямляюсь и мажу разноцветные прядки темной жижей. — Да. Женщину!

Признаю, что методы отвлечения тети Фатимы работают. Ее уверенность, что ситуация под контролем, передается и мне. Я перестаю думать о девочках, но уже не парализована. Впервые с момента их пропажи я чувствую свое тело: как краска мнется в руках, ощущаю латекс на коже — это заземляет.

Голову не печет, как при осветлении, но за ухом все равно чешется. Понятия не имею, что получится в итоге, и немного нервничаю.

— Мир сошел с ума, и женщины портят себя, чтобы понравиться мужчинам…

— Я ничего не… — вздергиваю подбородок я, но в следующую секунду пищу от боли.

Вика давит мне на ногу, пока тетя Фатима смотрит на меня взглядом ястреба.

— Ему или нравится женщина, или он не мужчина, — заявляет она, а расческа в ее руках опасно покачивается.

— Потому что он главный?

Острый кончик зависает возле носа.

— Моя куколка! — тетя Фатима восхищенно воздевает руки к потолку, а я выдыхаю, когда оружие оказывается на относительно безопасном расстоянии. — Виктория!

— Мужчина главный, поэтому женщина всегда права, — заученно выдает крутящаяся на стуле Вика.

Зависть пробирает, потому что она знает все ответы.

— Женщина имеет право делать с собой что угодно, если этого требует ее природа, ибо она права!

— Потому мы с Катей перекрашиваем волосы, пока вся страна ищет детей?

Расческа со свистом сюрикена пролетает мимо меня и втыкается в огромного мягкого зайца.

— Бедная девочка, не ведает, какую несет чушь! Максимилиан, упаси Аллах твою душу, я доберусь до тебя, противный мальчишка!

Честно говоря, я не сомневаюсь. Странно, как до сих пор не добралась.

— Спаси и упокой. Два разных слова. — Вика крутит на пальце кольцо. — У вас шикарный русский, тетя Фатима.

— И это тоже, — отмахивается она и принимается за крошечную чашечку с кофе. — Катюша, какая же ты красивая девочка. Зачем портила волосы?

— Лучше?

— Для кого?

Я молча домазываю последние пряди и кидаю взгляд на отражение.

Мы с Викой и правда похожи, особенно приклеенными к голове волосами в темнеющей краске, в одинаковых халатах и без макияжа. Но это больше не раздражает меня, наоборот, нас невозможно перепутать. Все то общее, что есть между нами, только подтверждает нашу принадлежность к идеальному семейству Козлоебов.

Мы тоже красивые в их системе координат. И не по той заезженной глянцевой линейке, что рисуют тренды.

— Жена греет дом любовью, которая рождается у нее в сердце, — зевает тетя Фатима. — Не любит — замерзнет дом. Женщина меняется только из уважения к себе. В угоду же кому-то или вопреки — нехорошо. А с детьми мужчины разберутся. Верить надо, нельзя сомневаться. Мужчина или главный, или не мужчина.

Мама растила меня как проект беззаботной жизни, потому что хотела продать подороже. Я всегда это знала, но почему-то никогда не ставила под сомнение свою внешность. Мужчины обожают блондинок — аксиома. Но я понятия не имела, какой нравлюсь себе. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

Внутреннее напряжение стихает.

Внезапно я понимаю, что Бусик не реагирует ни на тетю Фатиму, ни на краску. Даже когда она достает из микроскопической розовой сумочки полноценный набор стилиста и с садистским удовольствием принимается укладывать меня: то ли малыш засыпает со мной, то ли его завораживает процесс.

Теперь мои темные волосы стекают на спину мягкими волнами, пока мы с тетей Фатимой в четыре руки сушим Викины кудряшки.

— Смотреть, запоминать, любить! — довольно хлопает родственница Ромы, затем смахивает несуществующую слезу.

Если образ Вики приводит меня в восторг, то про себя такое не скажешь. Мне сложно смотреть в зеркало, и я с нерешительностью трогаю темно-русый шелк. Новый цвет иначе подсвечивает глаза, вытаскивает наружу какие-то неведомые черты.

Я вижу девушку, которая мне нравится, но мы еще не знакомы.

— Отличное начало, — тепло обнимает меня за плечи тетя Фатима. — Аллах не найдет слов, когда увидит тебя.

— Будем надеяться, что у Ромы эпитетов тоже не найдется, — под прожигающим взором Вика сгребает чудесные пружинки в небрежный пучок, который убирает под косынку. — Я толму накручу. Девчонок же нужно чем-то кормить.

Проходит несколько секунд, прежде чем я кидаюсь в коридор. На скоростях сшибаю стул, следом врезаюсь в косяк. Плевать. Если Вика меня не останавливает, значит, все верно. Дверь распахивается, а я со слезами прижимаю к себе две разноцветные тени.

Но мои девочки здесь не одни.

Сердце замирает, когда взгляд пересекается с почерневшим взором.