Страница 26 из 44
Я тону...
Быть абсолютно честным с самим собой — хорошее упражнение© Зигмунд Фрейд
-Лера-
— Тысяча и один пропущенный, — комментирую Вадиму очередное молчаливое вспыхивание моего телефона.
Опираюсь локтем о выемку на стекле пассажирской двери и кусаю фалангу указательного пальца, которыми прикрываю рот в неловком молчании. Отвожу в сторону взгляд, пытаясь свести воедино всё произошедшее ранее.
В руках Громова у меня нет возможности думать. Хочется сразу броситься в омут. Бесновать. Протестовать. Получить разом всё то, что до этого было для меня под запретом!
Ведь рядом с Вадимом, кожа к коже, остаётся лишь желание физической близости. Чистое, концентрированное ощущение, пронизывающее всё моё тело разрядами невиданных токов... С Тёмой подобного никогда не было, даже лёжа рядом на одном диване или усевшись к нему на колени, а Вадим... Его нельзя хотеть так очевидно, но несмотря на это — его безумно хочется!
Кусаю палец, шмыгаю носом при взгляде на свой телефон. На расстоянии вытянутой руки от Громова начинает реально трясти. Я не понимаю, как теперь себя вести? Прятать глаза при его дочери или попытаться выйти на диалог? Рассказать всё Тёме или молчать, не мешая всем готовиться к нашей свадьбе...?!
Тысяча вопросов осаждает больную голову, и я не понимаю... Что позволено, а с чем лучше повременить? Ни один из экзаменов, ни одно решение в жизни не давалось мне в жизни настолько сложно!
Громов за рулём. Монотонно что-то обдумывает. Про себя. Видимо, не привыкши озвучивать процесс вслух, пока не придёт к окончательному решению. Всегда эта привычка в нём восхищала. Сейчас — напрягает и бесит.
Сколько его помню: он говорит мало, чётко, по делу... Но сейчас мне так не хватает знать об этих средних ступенях! Всё, что таится внутри: от совершенного действия до принятого исхода на этот счёт! Я же не грёбанный телепат, чтобы читать неозвученные вслух мысли, да?!
Нас учат на курсе психологии видеть чужую мимику, но Вадим настолько успешно справляется с тем, чтобы прятать эмоции за присущей серьёзностью, что в подтверждение былого мне остаётся лишь мужская ладонь, лежащая на моём бедре жестом сущего собственника. И только она хоть как-то примиряет меня с новой действительностью.
Пальцы Вадима периодически сжимают и поглаживают мои напряжённые мышцы. При этом всё его внимание концентрируется не на складках моей слегка задранной юбки, а на дороге, что уже ведёт нас по посёлку к семейному коттеджу.
Леська ждёт дома. Её звонок отцу и послужил причиной нашего выезда из городской квартиры.
Полчаса назад её разговор с отцом стал той самой отправной точкой, чтобы начать нам собираться и приводить себя в визуальный порядок.
Без этого толчка мы бы... Возможно, зависли с Вадимом на третий круг, в котором...
Между ног вновь сводит судорогой от одной только мысли. Бёдра моментально сжимаются, и я ощущаю на своей коже его крепкие пальцы, сдавшиеся мне моментально, в знак особой принадлежности и некой поддержки.
Мой телефон слишком давно переведён на беззвучный режим. Однако, Тёма, как чувствует грозящие во мне перемены и продолжает долбиться, раз за разом поджигая своей фоткой тёмный экран на панели.
Звучно негодую тяжёлым вздохом и сжимаю зубы до ощутимого скрежета.
— Ответь парню, Лера, он переживает, — скупо парирует Громов, паркуясь у дома.
А я так и вижу сбоку, как на шее Громова играет колоссальное напряжение: надуваются вены; вздёргивается кадык; восстают мышцы, будто проецируется рождение гор на стыке двух литосферных плит.
— Я отвечу. Ему, — нервно усмехаюсь, убирая с себя крепкую мужскую руку.
Не жду откровений. Скорее поступков. Это Тёма горазд трещать до утра, а Громов — он должен...
Подхватываю рукой телефон и покидаю душный салон. Не оглядываюсь. Захожу в дом, скидываю кеды.
— Тихая, как оно? — многогранно обобщает Леська из кухни.
— Норм, — отзываюсь глухо.
— Руки мой и есть! — смеётся хозяйка, наблюдая мою постную мину. — Лерка, ну если тебя папа так укатал, то давай завтра со мной вечерком погоняешь. Я, честно, орать на тебя не буду, если начнёшь тупить!
— Ага, — отзываюсь кивая. Будто слушаю о чём идёт речь. — Руки вымою, переоденусь, Лесён, и спущусь.
Лестница. Дверь. Одна из трёх одинаковых.
Захожу, наспех скидывая у кровати всё до белья. Стою и дрожу. Нервно. Собираю не просто мурашек на коже. Ощущаю судороги, выкручивающие в полутьме определённые мышцы. Хочется стонать, плакать, биться головой об чёртову стену лишь бы не...
— Лерочка, — тянет Вадим тихим шёпотом в полумраке выданной мне спальни. Ворс покрытия стирает его шаги. Мужское дыхание уже электризует и колышет на мне мельчайшие волоски, а разум отвергает присутствие, считая за фантома…
Оборачиваюсь рывком и вцепляюсь в него самым спасительным из возможных захватов. Мну материал пиджака, что тут же звучно хрустит и натягивается под моими пальцами. Не могу ослабить их или разжать, тяну к себе ещё ближе, будто пытаюсь укрыться за фигурой Громова от целого мира.
— Я тебе не подхожу..., — чащу тихим незнакомым голосом и тараню его сбитым дыханием. — Уходи. Пожалуйста..., — пытаюсь оттолкнуть вперёд, а сама только сцепляюсь с ним крепче. Перехватываю одной рукой шею и впиваюсь губами в кожу, не отпускаю. — Мы с тобой слишком..., — прикусываю, целую и звучно вздрагиваю.
— Тише, маленькая, — шепчет Вадим, склоняясь надо мной, и нежно целует в висок, усмиряя отражающееся на нём сердцебиение.
Руки крепко держат меня под спину. Упираюсь в него всем корпусом. Покорно прикрываю глаза от единого касания горячего рта к выстуженной коже, а отец подруги скользит ниже, по скуле, к шее, заставляя дрожать от желания мои губы.
— Ты думаешь я не боюсь утонуть в тебе, девочка? — шепчет, сквозь влажные поцелуи. — Все эти годы только и делал, что запрещал себе подходить к тебе ближе. А ты ворвалась и сейчас всё внутри на разрыв. Но нужно быть тише, пока...
— Пока, что…? — усмехаюсь, дрожа от подступающей злости. Бью, как наотмашь колкостью фразы. — Пока я замуж не выйду, да?
— В трезвом уме, я бы тебе как никто другой чётко объяснил, что сломать легче, чем что-то построить, — философствует Громов, не реагируя на мой выпад, и я, несмотря на ворох своих эмоций, всё же ощущаю в его фразе отголосок грустной улыбки. — Переодевайся и спускайся, — заключает он, обводя окантовку моих губ языком.