Страница 24 из 44
Глава 3. Ящик Пандоры
Всё, что вы делаете в постели, — прекрасно и абсолютно правильно. Лишь бы это нравилось обоим. Если есть эта гармония — то вы и только вы правы, а все осуждающие вас — извращенцы© Зигмунд Фрейд
-Лера-
— Лерочка... Иди-ка ко мне, — тише привычного проговаривает Вадим, но его голос отзывается в моей черепной коробке каким-то тридешным эхо.
Он оголяет разом весь стыд и обнажает все мои слабости перед этим мужчиной. Его ловкие пальцы стаскивают с моего тела невостребованные остатки одежды, белья.
Громов действует медленнее, чем прежде, и буквально выворачивает меня перед собой наизнанку морально, заставляет вцепиться пальцами в хрустящий материал на его спине. Натянуть. Смять. И спрятать свой стыдливый взгляд, упёршись макушкой в крепкую шею. Лишь бы закрепиться на этой тонкой и порочной грани. Коснуться того концентрата нежности, что сейчас прямо прёт от сильного и решительного мужчины. Забыться под его пальцами и губами, уже не клеймящими кожу, залатывающими во мне моральные дыры.
— Прости мою глупость, девочка, — шепчет, подхватывая меня на руки с такой лёгкостью, будто во мне вовсе нет веса.
Закрываю глаза, вжимаюсь в его горячую кожу губами и телом: не желая видеть, только слушаю. Сердце... Дыхание... Тяжёлые шаги, удаляющие нас от постыдных зеркал и широкой, некогда белоснежной постели.
Вадим не укоряет меня за провинность. Он не ругает и не оправдывается, а словно перекладывает вину на себя. Крепко держит меня в обхвате и прижимает к себе, как нечто хрупкое и бесценное. Размеренно выдыхает в затылок, проговаривая серьёзно и чётко, но с каким-то едва ощутимым надрывом:
— Я бы мог долго философствовать на тему, почему не сдержался и взял тебя едва ли не силой, Лер, но скажу кратко: я дурак. Прости.
— А я бы послушала. Полную версию...
Пытаюсь улыбнуться, но, вне его глаз, попытка не выходит успешной.
Кожу холодят потоки воздуха. От Громова, на контрасте прёт истинный жар. Тело не понимает, что происходит. Разум долбится в сознании раненой птичкой, а сердце так и обнимает того, кто, как маленькую, крепко держит в руках.
Пропускает Вадима ещё глубже в себя. Не ищет новые причины, чтобы влюбиться — нет. Срастается с ним, вопреки всем доводам разума, уверяющего: беги...
Поздно.
— Я даже не задумался о том, что у тебя никого, Тихоня..., — продолжает Громов обрывками. — Я же вижу поведение дочери... В вашем возрасте выбор — это...
— Я выбрала, — обрываю серьёзно. — Поэтому здесь.
— А он тебе зачем? — усмехается зло, напоминая о Тёме, про наличие которого уже забыла и думать.
— Потому что любит, — огрызаюсь с детской обидой, на неугодный вопрос. Разжимаю нервный захват своих пальцев. Оборачиваюсь, частично выкручивая корпус на мужских руках, чтобы Вадим не касался губами. — И потому что Тёма хочет и может на мне жениться...! — бросаю в сердцах, будто это тянет на аргумент.
— А я — нет? — заключает Громов интонацией, спорящей с вложенным внутрь посылом.
Озвученный им вопрос — получается риторическим. Ответ, как таковой и не требуется.
Он бы на мне не женился, даже зная, что станет первым. А нужна ли мне вообще эта дурацкая свадьба? Живут же люди просто один на один, без свидетелей аморальности их отношений...
Усмехаюсь, пронизывая грудь острой болью. И прошу тише:
— Можно меня поставить на пол. Пожалуйста. Я справлюсь. И сними...те рубашку..., — глупо перехожу на «вы», после того, что между нами ранее произошло. Неосознанно спотыкаюсь в обращении к отцу подруги и кривлюсь, стараясь быстро ретироваться: — Я застираю пятна. Высушим феном.
— Под пиджаком будет не видно, — даёт мне послабление Громов и опускает мои пятки вниз с таким трепетом, будто готовит к походу по битому стеклу или раскалённым углям.
Вадим звучно распахивает передо мной дверцы душевой кабины.
Она заметно меньше той, что установлена в его доме, но всё же вместительная.
— Позволишь присоединиться? — уточняет, уже расстёгивая манжеты. Стаскивает с себя рубашку, на которой так откровенно алеют девственные разводы… Её бы прям за окно вывесить, как простыню... Вот бы Леська бы посмеялась, учитывая, что является хозяйкой квартиры...
Громов мягко подталкивает меня внутрь душевой кабины по нескользящей поверхности. Включает надо мной воду. А после отстраняется и стягивает свои брюки вместе с трусами.
Машинально сглатываю, стараясь на него не смотреть, а то и дело натыкаюсь скользящим, притягивающим взглядом. Вадим шагает вперёд, а его... (детородный орган, что кажется слишком больши́м даже в состоянии полупокоя) пошатывается в такт движениям, заставляет едва ли крякнуть от изумления. Вызывает ассоциацию с вечным двигателем или со стальным маятником для введения в транс, к которому неминуемо приковывается всё внимание.
Вода долбит на мою макушку, прикрывая глаза. Кратко распахиваю их, каждый раз наблюдая Вадима всё ближе и ближе, а в какой-то момент этот сильный, крепкий, голый мужчина просто впечатывается в меня своим корпусом. Обнимает, обрамляя спину своими руками, а после, вопреки всей резкости и жёсткости, которую я готовлюсь увидеть: кладёт ладони на мои лопатки и начинает их плавно поглаживать, растирая воду по спине вдоль позвоночника.
Движется мягко, словно пересчитывает каждую косточку. Нависает надо мной так, стараясь закрыть от струй, что летят в лицо и в приоткрытый рот.
— Я тебя так отлюблю, маленькая, как твой пацан ни в жизнь не сможет, — шепчет Вадим на ухо тихо и бережно, поджигая во мне незримый фитиль, от которого начинает тлеть где-то внизу живота.
Боль притупляется от возбуждающего тепла, и внутренние стенки ощутимо спазмируются под серией взрывов. Он не трогает меня, а горячит лишь одними словами и обещаниями. Гонит перед глазами непристойные картинки и выжимает с лихвой ту самую влагу, которой прежде было так мало.
— Я в тебя всю душу вложу, Тихоня, — обещает Вадим, скользя ладонями к ягодицам. — И твою выколочу... Позже.
Разгоняет по коже скопление мурашек. Заставляет дрожать мои губы и непривычно рвать на куски поток скомканного дыхания.
Углубляет пальцы к промежности, бережно омывая под струями воды израненный вход и набухшие горящие складочки.
Звучно втягиваю воздух носом, а опустошаю лёгкие из распахнутых губ. С тихой просьбой, дрожащей внутриутробной мольбой, грудным стоном, с которым отзывается тело на его ненавязчивые движения.