Грани

Речь же Антона Степановича была подобна причудливому гобелену, сотканному из русских и французских слов, немецких оборотов и даже, казалось, из отголосков давно забытых каких-то диалектов. Он перескакивал с удобного для всех: - «gut» на внушительное: - «да мы поладим с вами герр Краус», смешивал «kosten pro Monat» с «приезжайте к нам в Первопрестольную в гости» так легко, что, несмотря на всю необычность, смысл оставался всем понятным.

- Герр Краус, – начал он прежде всего, обращаясь к хозяину дома, чьё лицо было скрыто в тени,

- Для нас было бы идеально иметь свой собственный, отдельный вход в это скромное жилище. И, конечно, небольшой дворик, где можно было бы подышать свежим воздухом, не выходя на шумную улицу. Ежедневная уборка и приготовление пищи – это тоже важные моменты. И, что самое главное, – подчеркнул Антон Степанович, его голос стал серьёзнее, – прислуга должна быть проверенной, надёжной и, без сомнения, очень честной. Это наше непременное условие.

Он сделал паузу, давая своим словам осесть в тишине комнаты, наполненной ароматом старого дерева и недавней уборки. Что выдавало тот факт, что эти два этажа давно никто уже не снимал. Они были не совсем традиционны. Угловые и узкие, но весьма удобные для нас.

- Оплату мы будем производить ежемесячно, разумеется. И, если позволите, ещё один вопрос, который нас беспокоит: не могли бы вы подсказать, где мы выгодно оформим продажу нашего экипажа и лошадей от него?

В словах мужчины не было ни тени заносчивости или требовательности. Лишь спокойная уверенность и стремление к ясности, пронизанные той самой, удивительной смесью языков, которая делала речь нашего Степаныча такой неповторимой.

Я же, слушая его, чувствовала, как в сердце осторожно зарождается робкая надежда. Надежда на то, что этот старый дом, с его отголосками прошлого, станет тихим пристанищем для нас.

Внезапно я ощутила острое желание услышать знакомый, успокаивающий звук: - так тяжёлая, кованая входная дверь с глухим стуком закроется, щёлкнут засовы, отсекая нас от внешнего мира, даруя чувство полной безопасности.

Я представила, как Дарёна, с присущей ей неторопливостью, задёрнет плотные, тяжёлые портьеры в одной из спален. Окна, выходящие на узкую улочку, где лишь изредка проезжали всадники или спешили пешеходы, станут непроницаемыми для любопытных взглядов. Ведь соседний дом, он стоит так близко, что казалось, протяни руку – и коснёшься его стены. Наши окна, удачно скрытые за бархатом ткани, превратятся в «слепые», не пропускающие ни единого постороннего взгляда глазницы.

*****

Итак, дом, небольшой, но уютный, с окнами, выходящими на тихий внутренний дворик, был нашим миром уже несколько месяцев. Миром, где царила тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц да шелестом страниц книг.

Как вы уже знаете мы были одиноки. Мы жили инкогнито в чужой стране.

Не по выбору судьбы для себя, а по стечению обстоятельств. Мой жених по «легенде», молодой офицер, погиб на поле брани задолго до того, как наша свадьба могла состояться. С тех пор сердце баронессы д’Онэ, хоть и не очерствело, но стало осторожным, как перелётная птица, опалённая огнём войны.

Утро начиналось с ритуала.

Мы все вставали с первыми лучами, зажигали свечи, и в их мягком свете готовили себя к новому дню. Молились. Затем, облачившись в одежды, не лишённые роскоши, отправлялись на прогулку. Дамы всегда шли в сопровождении мужчин.

Любимым местом у всех был берег залива. Там, вдыхая солёный воздух, переглядываясь мы чувствовала себя частью чего-то большего. Я наблюдала за рыбаками, за их нелёгким трудом, за чайками, кружащими над волнами, за судами на рейде. Иногда мы находили на песке кусочки янтаря, отполированные морем, и бережно складывали их в небольшой мешочек. Часто это было после сильного шторма.

Янтарные осколки были для меня этаким символом стойкости и красоты, рождённой из испытаний и трудностей.

Однажды найдя самоцвет с замершим внутри насекомым, я подумала, что это некий знак.

Сравнивая себя с некогда живым существом, я вдруг подумала, что тоже замерла, не умея жить, так как делала это в совсем другом времени. Днём мы занимались рукоделием. Вечера проводили за чтением. Моя небольшая библиотека состояла из книг, которые удавалось покупать на рынке. Дарёна взялась зачитывать вдруг вслух эти книги о далёких странах, о героях и их подвигах, о любви рыцарей к дамам и потерях. Книги были нашим своеобразным окном в мир. Иногда, когда за окном начинался дождь, мы зажигали камин, и в его мерцающем свете, укутавшись в шали, погружалась в истории, забывая об одиночестве. Мы ждали наступления зимы и не были отшельницами, вернее не считали себя таковыми.

Иногда посещали православную церковь по воскресеньям. Она одиноко стояла на окраине города. Ходили на городские ярмарки, где среди шума и суеты, находила для себя что-то новое – ароматные специи, яркие ткани, или просто возможность увидеть лица людей. Мы никогда не искали общения с чужими людьми. Мы просто жили, мысленно, с надеждой на лучшее, из статуса жертвы я отправляла себя в другую роль. Она была мне более по нраву, так почему же не сделать этого? Понимание последствий всех своих действий стало ключевым. Ведь осознанно отказавшись от роли жертвы, человек начинает видеть возможности, которые ранее казались ему совсем недоступными.

Я не жертва обстоятельств!

Однажды во время одной из своих прогулок по берегу, я повстречала молодого художника из Италии. Он был приезжим, очарованным суровой красотой Кёнигсберга и его окрестностей. Он заметил нас с Дарёной, стоя́щих на набережной, с задумчивым взглядом, устремлённым вдаль. Он был поражён, и окрылённый шептал об этом: - «синьорина, как спокойна ваша красота и грация»! Он, робко попросив разрешения сделать мой портрет.

Сначала смущённая, я согласилась. Это развлекло меня. В течение нескольких недель мы встречались на берегу. Он творил, а я рассказывала ему о своих любимых книгах и о желании увидеть Версаль. Он же делился со своими впечатлениями о мире в целом. Между нами возникла удивительная дружба, лишённая страсти, но полная взаимного уважения и понимания.

Когда художник закончил портрет, он подарил его прекрасной баронессе, утверждая, что для себя несомненно изготовит копию. Баронесса же оплатила его услуги. На портрете она была изображена такой, какой видел её только он – с глазами, полными мудрости и тихой грусти, с лёгкой улыбкой на губах, с янтарным осколком в руке, в котором замер, расправив крылья прекрасный вид ночного насекомого.