Грани

Глава 17

Идея внедрить в студенческую среду Кёнигсбергского университета крепостного Степана возникла не так просто. Сам Степан, чья жизнь до этого была сплетена из тяжёлого труда и знаний, полученных «на бегу» не мог и мечтать о таком повороте судьбы.

Он был крепостным, как и вся его семья. Но точно не из тех, кто смиренно склоняет голову перед судьбой. В глазах отрока всегда горел огонёк любопытства, а в душе – жажда другой жизни. Я помнила, как этого мальчика лет пять назад, едва научившись читать, с жадностью поглощал любые книги, которые попадали ему в руки. Видела, как Степан, помогая в мастерской, не просто выполнял указания, но и вникал в суть процессов. Он без устали задавал вопросы, которые заставляли задуматься даже опытного мастера-кузнеца.

Грамоте Степана обучил дьячок в имении, заметивший в нём острый ум и хорошую память. А счёту он научился сам, наблюдая за купцами, которые приезжали в поместье к его отцу — приказчику. Он видел, как они оперируют цифрами, как заключают сделки, и это завораживало его. Постепенно он стал понимать логику чисел, их силу и возможности.

Но самым удивительным было то, как Степан воспринимал чертежи. Ему достаточно было взглянуть на линии и фигуры, чтобы представить себе объёмное сооружение, понять его конструкцию. Он мог рассуждать о прочности материалов, о распределении нагрузки, о том, как лучше всего соединить детали. Его суждения были не просто интуитивными, они были основаны на каком-то внутреннем, глубоком понимании законов физики и геометрии.

Но больше всего Степана увлекала навигация. Он вечерами гулял по набережной, глядя на Балтийское море, на корабли, уходящие за горизонт. Мечтал о морской службе, о том, как будет управлять кораблём, ориентируясь по звёздам.

Его мечты были смелыми, почти дерзкими для крепостного.

И всё же они имели место потому как жизнь его резко изменилась и, находясь сейчас в Европе, понимая, что в ней нет крепостного права, юноша мечтал для себя о лучшем.

Однако на мысль начать обучение для Степана хотя бы для начала в местной гимназии натолкнула меня одна встреча в солидной торговой лавке с вещами, подходящими для зимнего времени года. Центр города, богатая клиентура. Услышав русскую речь и то как звякнул колокольчик у двери, не желая быть узнанной, подхватив тёплое платье и плащ на меху к нему, я ушла с Дарёной за ширму на примерку.

Они что-то обсуждали. Мужчина звал своего визави Иван Родионович, он настаивал, уверяя, что некому Александру учёба вдали от родины пойдёт только на пользу, что «прославил» он род Ратиславских в Питере дальше уже некуда.

- Самостоятельность, князь, ещё никого не портила. Пусть поживёт на казённых харчах.

- А как не справиться с такими скудными финансами? По дурной дорожке пойдёт? Что тогда? Не хочется познание наук в наказание превращать. Ой как не хочется.

- Устроить драку в Петровской навигационной школе, вылететь из неё с позором! Иван Родионович, промедление с вашей стороны может иметь печальные события. Что там за история случилась с дамой, которая навещала курсанта Ратиславского на снятой им квартире в Петербурге? Говорят, она замужем? Александр стрелялся за неё, супруг дамы ранен, история получила небывалую огласку.

Голоса были тихими, и они постепенно совсем умолкли. Откровенность эта случилась только потому как господа думали, что их никто не понимает в чужой стране. После они решительно прошли в зал с дорогими женскими аксессуарами. А я, услышав фамилию родственную самому Шувалову Ивану Ивановичу напряглась. Ведь матушка фаворита императрицы из Ратиславских по моемому! Это ли не удача?

Уже не младший ли двоюродный братец Шувалова учится приехать в Кёнигсберг?

Я помнил его таким – отрок, чья самоуверенность граничила с наглостью. Убежденный, что весь мир вращается вокруг его особой персоны. Хотя, как отрок? Года на два он старше меня, и всё же, сколько бы лет ни прошло, неприятен он был мне всегда.

Заносчив, с острым, как бритва, языком, крайне резок в суждениях. Женский пол он замечал, но лишь для того, чтобы с усмешкой отзываться о фрейлинах, будто они – лишь декорации в театре под названием жизнь. Так себе кандидатура, если честно.

А если с ним ещё кто обозначится более достойный? И в голове моей сложился удивительный вдруг план: - Степан, используя удобную ситуацию, намекнёт молодому князю Ратиславскому о некоем случае, который ему довелось наблюдать. Он сведёт нас, рассказав о том, как француз похищал девицу у него на глазах. А, впрочем, всё нужно обдумать. Наспех такое не делается. Похищение – дело тонкое, требующее подготовки, а не спонтанного порыва. Или же, наоборот, именно эта внезапность и придаст истории нужную остроту? Или француза вдруг убивают на наших глазах, и мы становимся свидетелями ужасного преступления. А спугнув преступника, завладеваем документами, которые просто необходимо, чтобы попали в руки его всесильного родственника, взамен, разумеется, на то, что тот изменит мнение государыни насчёт нашей семьи.

«- господи, что за сказочный бред я несу, ведь в жизни всё не так»!

«- но ведь хоть что-то же нужно делать»!

«- тогда лучше сейчас набросать записку и передать господам из России через управляющего этим магазином, назначить встречу»!

Нечто безумное двигало мною в этот момент. Позже я решу, что всему виной маленькая доисторическая ночная моль, застывшая в янтаре как в клетке. Горячность руководила мною, а ещё так неожиданно услышанный родной русский язык. Попросив тихую fräulein Дару, так я звала Дарёну, раздобыть мне в магазине небольшой лист бумаги, я вытащила из сумочки осколок от грифеля художника-итальянца.

«- на удачу мадемуазель», - с этими словами, улыбаясь он протянул мне его месяц назад.

«- на удачу грифель – как он может принести мне удачу»?

Помнится, я рассмеялась, подставляя лицо солнцу. Буквы в хаосе ложились сами в несвязанную мишуру.

«- Я прибыла из России, мне нужно сообщить вам нечто очень важное, встретимся завтра у гимназии — Фридрихс-Коллегиум, район Лебенихте в полдень».

Так ничего и не купив, я скоро вышла из магазина готовой одежды для женщин, но прежде передала помощнику приказчика, на первый взгляд очень достойному юноши, просьбу. Он, казалось, замер в нерешительности, но осмотрев меня, заметив дорогие серёжки в ушах и манеру держаться – согласился. Герр Юстас – так он представился, принял всё же от меня записку, отметив дорогие перчатки на fräulein, её сопровождение, речь и манеру держаться.