Грани

Она словно вновь становится юной девушкой, бегущей по этой аллее, играющей в прятки среди колонн с братцем Никитой и сестрицей Елизаветой. Женщина чувствует тепло солнца на коже, запах скошенной травы и свежей выпечки, доносящийся из кухни. Видится ей знакомый силуэт за стеклом, он приветливо машет ей рукой.

Эта боль звучит в душе надрывно, она ария грустной скрипки.

Боль утраты, боль потери, боль забвения. Почему она забыла? Почему вычеркнула из памяти самое дорогое, самое светлое, что у неё было? Вопросы роятся в голове, терзая сознание.

Её ноги, словно околдованные, сами несут её к мольберту. Она протягивает руку, чтобы коснуться картины, чтобы почувствовать связь с прошлым. Но что-то её останавливает. Страх? Сомнение? Или предчувствие того, что правда, которую она узнает, окажется слишком тяжелой для её хрупкой души?

Бросив прощальный взгляд на фигуру смотрителя, стоя́щую широко расставив ноги среди картин, Анна отметает все сомнения! И вот оставляя буквально на произвол судьбы очень часто подводившее нелюбимое тело старушки, лёгкая и нежная энергия, слыша звон колокольчика и весёлый смех, буквально бросается в неизведанное. Ветер свободы, словно смывая пелену многолетней тоски, он встретил её. За спиной осталась галерея с пыльными полотнами и призраками будущего, впереди – замерцал манящий свет прошлого.

Этот дом, так внезапно всплывший на мольберте, он манил к себе неотвратимо. Он был ключом к разгадке - странице давно утерянной книги жизни.

******

- Степанида, глянь! Она вновь сделала это: - муху схоронила, пальцами к оконцу притиснула, да и улыбается. Поймала-таки окоянную и не отпускает!

Услышав, что нужно смотреть, но не припоминая себя Степанидой, сфокусировала взгляд на ладонь и на грязное окно; слух же обратила на слова, в которых странно звучала насмешка.

- Барину нужно отписать во город, что барышня сегодня вновь беспокойно вела себя. Бродила ночь целу во горнице, в плаче великом билась. Агафьи пришлось вязать её.

- Про это писать не надобно, мудрёно говоря, запретил хозяин барышню вязать и силушку применять.

- Да ведь она хоромину-то запалит! На пламя кидается, аки оглашенная.

- Затихла, вот. Глянь её.

- Ага! Я боюсь её взгляда, порой дикого. Боюсь того, как она кладёт в уста снедь всякую, аки алчущая. Что на столе стоит, всё подметает.

В сознании вдруг обозлившись дёрнулось что-то! Рука в ярости прижала жужжащее насекомое к мутному стеклу. Я почувствовала влагу под ладонью и отвращение. А мрачное и злостное, беснуясь внутри, разрывая мне мозг, вдруг выплеснулось небывалым взрывом. Расплескалось и, желая вернуться в тело, взвыло истерично, а после просто свернулось в улитку, оглянулось и исчезло, оставляя пустоту в сознании.

Пустота ли? Скорее – тишина. Тишина после бури, оглушительная и непривычная. Мои пальцы, все ещё запачканные останками насекомого, дрожали. Я машинально вытерла руку о юбку платья, не заботясь о том, что останется грязный след. В голове крутились обрывки мыслей, мелькали размытые образы, но ни один из них не задерживался надолго, словно боясь нарушить правильную тишину.

Взгляд упал на отражение в стекле – бледное, измученное лицо, обрамленное редкими немытыми прядями всклоченных волос.

Очень молодое лицо!

Моё лицо, из той, другой жизни рассказам о которой никто не верил в лечебнице!

Я вернулась!

Вернулась!

Прочь страх и сомнения, долой мрачные думы и ожидание смерти. Это ожидание и немощное старческое тело, как же долго они отравляли мою жизнь! Опустила голову на грудь, боясь выдать себя. Убеждала молча весь мир, что это не сумасшествие; не доверяя никому, повела глазами в сторону.