Страница 50 из 76
- Не помню. Возможно, когда отец, передав меня в монастырь, решил таким образом собирать приданное только для младшей из своих дочерей. Разорившийся провинциальный барон, я не сужу его; разве мог он поступить иначе в той ситуации? Спасибо, что не продал. Но во время пострига у меня случился удар. Я отторгала, то, что делали со мной монахини в темноте кельи, уверена это должно происходить иначе. Это было жестоко и больно; моим назначением было иное.
«- Падучая, божья кара», - так они называли то моё состояние. Говорили о безумии, которое настигнет грешницу в моём лице, если я не раскаюсь.
Морили голодом, лишив одежды.
Оставаясь в послушницах длительное время, готовясь к новому постригу, лежала в келье не в силах подняться. Это всё, что я помню. Видения стали приходить ночами. Видения и желания жить. Я тайно покинула святую обитель.
- Тайно? Как такое было возможно?
- Просто ушла, считая, что нужна в другом месте. Не знаю, как это происходит. Не помню; знаю только, что не убивала, нажав на артерию в нужном месте неожиданно для неё, да и для себя; привела в бессознательное состояние монахиню; уложила заместо себя на ложе. Она дышала, погрузившись в сон. Покинула в её одежде келью. Пришла в себя идущей в лесу, жила осторожной тенью, находя пропитание. Удивлялась тому, что знаю, как выжить в таких вот условиях. Нашла заброшенное каменное строение в лесах на болотах. Мне иногда кажется, что моё тело и разум замирает на мгновение, а после оживает, будто получив задание. У вас разве не так?
- Нет, я просто помню. Другое.
Она кивнула в согласии, мгновенно отстраняясь сознанием; я это почувствовала; словно забывая о только что сказанном, потому что неинтересно, прислушиваясь к тому, что происходит в комнатах Клэр; прислушиваясь к себе и бормоча слова о том, что этот мальчик должен жить, женщина двинулась по коридору. Её плащ с чужого плеча развивался, подметая каменные плиты пола, зовя за собой и давая надежду, что роды пройдут без осложнений.
***
- Я люблю вас, дорогая. Скажите, что я прощён. Умоляю. Ради нашего сына.
Мы слышали этот шёпот за пологом, унося спящего крепкого малыша в другую комнату. Синьора Ромина уставшая, прилегла и сразу уснула в комнате, которую занимала до отъезда.
- Только не молчите.
Он не отходил всё это время от Клэр, не прятался в молитве за ширмой, принимал роды вместе с нами, держа её за руку, ловя каждый вздох и крик любимой.
Она не отвечала, смотря в одну точку.
- Не могу, - наконец произнесла. Её голос звучал тихо. Казалось, его мог унести лёгкий ветерок. Сестра продолжала смотреть в пустоту, как будто искала там ответы.
Я почему-то была уверена, что она их не находила.
Как же сложно было простить. Для неё их отношения прекратились, умерли вдруг тогда, во дворе каменного дома в Альби. Они утонули в её глухих рыданиях и надеждах, были истерзаны недоверием и страданиями. Каждое воспоминание о том дне пронзало её сердце словно острое лезвие. Она вздохнула, ощутив, как внутри, в самой глубине, что-то надломленное вдруг качнулось и соединилось в одно целое.
«- как такое может быть»?
В ушах стояла фраза:
«-ради сына».
- Не знаю, можно ли это исправить, - произнесла, закусив губу, стараясь сдержать слёзы.
- Как можно поверить вам, Диего после всего, что было?
Он молчал, и в этом молчании она чувствовала, как весь мир сужается только до размеров этой комнаты, до размеров того пространства за пологом, в котором они были наедине.
- Сделаю всё что угодно, - сказал он твёрдо, его глаза были полны надежды. Слабая нить вдруг связала этих двоих.
- Просто дайте мне шанс. Не забирайте сына, свою привязанность. Умоляю.
- Как легко разрушить счастье.
Шептали искусанные до боли при родах губы. Задохнувшись вдруг от невыплаканных слёз, рыдая, она припала к его плечу. Её плечики дрожали от накатившей волны эмоций, которые сжимали сердце как тиски. Она не могла более нести это в себе. Но ведь благородные сеньоры не вправе так выражать свои чувства.
Израненное тело и душа не могли более существовать в единстве.
Он обнял её крепко, стараясь утешить и подарить хоть каплю своей уверенности в завтрашнем дне. Её же душевная тревога будто ураган смешивала всё на своём пути, разочарование и обиду, боль в теле после родов, надежду, что всё ещё может измениться к лучшему.
— Почему всё так сложно? — вырвалось у неё, когда слёзы начали медленно подходить к концу. Вопрос, который она задавала себе уже много раз, но на который не находила ответ, наконец прозвучал. Она искала уверенность в его взгляде, в его теплом дыхании, которое обещало, что он здесь, рядом, и так будет всегда.
Он нежно провёл пальцами по её волосам, пытаясь найти слова, которые могли бы её утешить.
Поняв вдруг, что сейчас ей не нужны пустые фразы, прижал сильнее к себе.
Боясь сделать больно, шептал, нежно, губами осушая глаза любимой:
- Я люблю вас, дорогая. Спасибо за сына, за то, что не прогнали. Скажите, что я прощён. Умоляю. Ради него.
- Вы уже спрашивали о том, маркиз. Зачем повторяетесь?
- Важнее этого нет ничего на свете сейчас. Ваше молчание оно значит, что мы никогда не расстанемся? Ведь так? Ваши слова о разводе они убивают, где вы слышали о таком?
- Читала в Пьемонте и знаю, как составить прошение в Ватикан.
- Даже думать о таком вам запрещаю. Никогда не дам согласия на развод. Вы моя навеки. Вы и сын. Мы покинем эту безумную Францию. В Венеции у семьи есть крошечное палаццо, как только вы окрепнете, я заберу вас с кузиной из-под власти хитрого короля.
А после, привыкая к этой мысли, они молчали, слушая дыхание друг друга. Ведь порой быть рядом — значит просто слушать и быть опорой. Как же хотелось верить, что в эти тихие мгновения доверия и близости начиналось что-то важное для этих двоих, полное взаимопонимания и надежды на светлое будущее.