Страница 9 из 57
7. Возвращение домой
Выписку назначили на понедельник.
Я приехала в больницу рано утром, ещё до начала смены. В коридоре было пусто и тихо — только дежурная медсестра дремала в посту, уронив голову на сложенные руки. Я прошла к палате Павла, но заходить не стала. Стояла у двери, слушала, как он тяжело дышит во сне.
Сегодня он едет домой. В наш дом. Пустой, холодный, где я почти не бываю.
— Виктория?
Я обернулась. Из ординаторской вышла Елена Михайловна, заведующая. В руках стопка карт, на лице привычная усталость. Но сегодня она смотрела на меня как-то иначе — внимательно, задумчиво, будто видела в первый раз.
— Здравствуйте, — сказала я.
— Здравствуйте. Вы за Павлом?
— Да. Выписывают сегодня.
— Знаю. — Она помолчала, потом спросила: — Вы как сами? Не болеете? Не упали духом?
— Держусь, — ответила я.
Она кивнула, но взгляд не отводила. Смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было что-то странное — не жалость, не вопрос. Скорее, раздумье. Как будто она решала, сказать мне что-то или нет.
— Виктория, — сказала она наконец. — Вы молодец. Но не забывайте про себя. Ухаживать за тяжёлым больным — это тяжело. Физически и морально. Если почувствуете, что не справляетесь с работой в отделении, приходите. Не стесняйтесь.
— Спасибо, — ответила я.
Она ещё раз посмотрела на меня, задумчиво, пристально, потом развернулась и ушла в ординаторскую. А я вошла в палату.
Павел уже не спал. Сидел на кровати, подложив под спину вторую подушку. Лицо небритое, злое. Смотрел в окно на падающий снег.
— Пришла? — спросил он, не поворачиваясь.
— Пришла.
— Ну давай, собирай мои вещи. Нечего мне здесь делать.
Я молча сложила его пакеты — пижама, полотенце, тапочки, несколько книг, которые он так и не открыл. Всё было каким-то чужим, не его. И он сам был чужим — худой, бледный, с запавшими глазами.
Потом были бумаги. Подпись, очередь в аптеку, какие-то справки. Павел сидел в коляске в коридоре и молчал, только иногда бросал на меня недовольные взгляды.
— Долго ещё? — спросил он в третий раз.
— Уже всё. Сейчас помогу тебе одеться.
— Я сам оденусь.
— Паш, тебе пока тяжело наклоняться. Давай я помогу.
— Отстань.
Он попытался натянуть куртку сам — руки тряслись, он пыхтел, злился, чуть не свалился с коляски. Я подхватила его, помогла засунуть рукава.
— Я же просила. Ничего страшного.
— Отстань, — повторил он, но уже тише. Мы доехали до выхода. Я открыла дверь, впуская холодный воздух.
— Машина у входа, — сказала я. — Сейчас.
Я помогла ему пересесть на переднее сиденье. Кресло сложила и закинула в багажник. Села за руль, завела мотор.
В машине он молчал. За окном мелькали мокрые улицы, лужи, редкие прохожие. Я включила печку, чтобы он не замёрз.
— Долго ехать? — спросил он через пять минут.
— Минут двадцать. Без пробок.
— Двадцать минут я уже сижу в этом кресле. У меня спина затекла.
— Мы почти приехали.
— Ты это уже говорила.
— Паш, я не виновата, что пробки.
— А кто виноват? — он повернулся ко мне. — Ты меня сюда положила, ты меня и выписываешь. Хоть бы машину нормальную купили, а не это корыто. Подвеска жёсткая, каждый бугорок чувствуется.
— У нас нет денег на другую машину.
— А я виноват?
Я сжала руль. В груди поднималось что-то горячее, но я сдержалась.
— Никто не виноват, Паш. Просто потерпи ещё немного.
— Вечно ты с этим «потерпи». Терпел, терплю и буду терпеть. Всю жизнь, видимо.
Он отвернулся к окну и больше не говорил до самого дома.
Когда мы подъехали, я вышла, открыла дверь, поставила коляску к двери машины.. Павел сидел в машине, не двигаясь.
— Ну? идем? — спросила я.
— А ты меня вытащишь?
Я помогла ему вылезти, усадила в коляску. Закатила в прихожую.
В доме было холодно — я не топила, пока была на работе. Павел огляделся и поморщился.
— Холодно, — сказал он. — Ты что, не топишь вообще?
— Я на работе. Днём дом пустой. Сейчас включу.
Я подошла к котлу, повернула ручку. Батареи начали тихо щёлкать.
— Мне нужна отдельная комната, — заявил Павел. — На первом этаже. Я не смогу подниматься наверх.
— Хорошо. Гостиную сделаем твоей спальней.
— Там диван неудобный. Мне нужна кровать. Специальная, медицинская. С регулировкой.
— Я посмотрю, что можно купить. Пока потерпи на диване, я подложу дополнительные матрасы. Будет мягче.
— Терпи, терпи, — передразнил он. — Вечно ты с этим «терпи». Матрасы, подушки… Мне нужна нормальная кровать.
Я не ответила. Закатила его в гостиную, помогла пересесть на диван. Он лёг на спину, закрыл глаза.
— Устал, — сказал тихо.
— Отдохни. Я приготовлю обед.
— Не хочу есть.
— Тебе надо есть. Врачи сказали — питание важно для восстановления.
— Врачи сказали… А ты сама что думаешь? Мне уже ничего не поможет. Ни еда, ни кровать, ни твои матрасы.
— Паша, не говори так.
— А как говорить? Правду? Правду говорить нельзя? Я не буду ходить. Ты это знаешь. Врачи знают. Все знают. Только я один, дурак, надеялся.
Голос его дрогнул. Я села на край дивана, взяла его за руку.
— Я сделаю всё, чтобы ты встал. Мы найдём деньги, найдём хорошую клинику. Ты будешь ходить. Обещаю.
— Не обещай того, что не можешь исполнить, — сказал он и отвернулся к стене.
Я постояла, посмотрела на его спину, на вздрагивающие плечи. Хотела обнять. Не решилась. Пошла на кухню.
На кухне я поставила чайник. Смотрела в окно на заснеженный сад и думала:
Как мы будем жить? Я на работе с утра до вечера. Он один, в коляске, без помощи. Сможет ли он сам добраться до туалета? Сможет ли приготовить себе еду?
Чайник закипел. Я заварила чай, налила в кружку, отнесла Павлу.
— На, согрейся.
Он взял кружку — руки дрожали, чай расплескался. Я промокнула пятно на одеяле салфеткой.
— Вика, — сказал он вдруг. — Ты много работаешь.
Я замерла. Оказывается, он все же меня жалеет, хоть и не говорит об этом вслух.
— Да. Надо же на что-то жить.
— А кто будет заниматься со мной? Ты пропадаешь на работе с утра до ночи. Я здесь один сижу. Мне нужна реабилитация, упражнения, массаж. Ты в курсе?
Я вздохнула. Нет, это не сочувствие мне, это жалость к себе.
— В курсе. Я беру дополнительные смены, чтобы накопить на реабилитационный центр.
— А пока ты копишь, я что? Лежу и жду? — голос его стал резче. — Ты могла бы взять меньше смен и больше времени уделять мне. Я твой муж. Или ты забыла?