Самый длинный год

Она обняла меня, потом отстранилась.

— Слушай, у меня тоже новость.

— Какая?

— Я, кажется, влюбилась, — сказала она и покраснела. Я впервые видела Эмму растерянной.

— Ты? В кого?

— Его зовут Андрей. Он работает в соседнем отделении, рентгенолог. Вдовец, взрослые дети. Мы познакомились на дежурстве, пили кофе. Потом ещё. И ещё.

— Эмма, это замечательно!

— Не торопись, — она махнула рукой. — Пока ничего серьёзного. Но я сменила причёску, заметила?

Я присмотрелась. Волосы у Эммы были короче, укладка аккуратная, даже какая-то лёгкость появилась. И глаза блестели.

— Ты похорошела, — сказала я.

— Спасибо. Только на диету не согласна. Без твоего печенья — никак.

— А кто тебя заставляет на диету?

— Никто, — усмехнулась она. — Андрею нравятся пышки.

— Тогда ешь на здоровье.

Мы пили чай, болтали, смеялись. Эмма рассказала, что Андрей пригласил её в кино, а она не знает, что надеть. Я советовала, хотя в себе самой никогда не была уверена.

Сад цвёл.

Каждое утро я выходила на крыльцо и замирала. Яблони, вишни, кусты смородины — всё было в белых, розовых, кремовых шапках. Пчёлы гудели, шмели размеренно летали от цветка к цветку, воздух стоял сладкий, тяжёлый, как мёд. Я садилась на скамейку, смотрела на деревья, которые Сан Саныч обрезал весной, и не узнавала сад. Он стал лёгким, просторным, прозрачным. Солнце проникало в каждый уголок, даже туда, где раньше лежала густая тень.

Вера Степановна вышла из дома, прищурилась.

— Цветёт, — сказала она.

— Цветёт.

— Хорошо у тебя. Светло. И ноготки мои, гляди, прижились.

Оранжевые цветы росли вдоль дорожки, яркие, весёлые. Я полила их из лейки.

— Спасибо вам, — сказала я. — За рассаду.

— А тебе за пряники , — ответила она и ушла.

В один из майских вечеров Влад пришёл с новостью.

— Я уезжаю, — сказал он, садясь на крыльцо. — В командировку. В Германию, на три недели.

— Дела фирмы?

— Да. Скучно, но надо.

— Мы будем скучать, — я кивнула на кота, который спал на диване.

— И я, — Влад посмотрел на меня. Глаза его были серьёзными. — Напишу, когда прилечу.

— Пиши.

Он помолчал, потом спросил:

— Слушай, а что мама тебе сказала? Когда вы познакомились?

— Ничего, — я удивилась. — Пожелала доброго дня.

— Мне важно, — он смотрел на меня. — Она женщина старой закалки. Думает, что человек измеряется дипломом и зарплатой. Но я её переубеждаю.

— Не надо никого переубеждать. Я сама себя сделаю.

— Я знаю, — он улыбнулся.

Он встал, отряхнул брюки.

— Ладно, собираться надо. Ты тут без меня не скучай.

— Не буду, — ответила я.

Он ушёл. Я осталась на крыльце. Кот проснулся, потянулся, спрыгнул с дивана. Подошёл ко мне, потёрся о ноги. Я погладила его, посмотрела на цветущий сад.

Кот мявкнул.

Я пошла в дом, заварила чай, села за стол. Взяла в руки конспекты — те самые, старые, бабушкины. Открыла первую страницу, нашла записи её рукой: «Анна Николаевна, 1987 год». Погладила пожелтевшую бумагу.

— Справлюсь, — сказала я тихо.

Вечером, когда стемнело, я включила свет в саду. Лампочка горела тускло, но освещала дорожку от крыльца до калитки. Кот сидел рядом, смотрел на летучих мышей. Где-то лаял Крот. В доме у Веры Степановны горел свет — она смотрела телевизор, наверное. А у Влада окна были тёмные — он уже уехал.

Я посидела ещё немного, потом встала, погладила кота и пошла в дом.

Завтра — работа. Завтра — занятия. Завтра — новая неделя новой жизни.

И это было счастье. Тихая, спокойная радость от того, что всё наконец-то правильно. Что я свободна. Что у меня есть сад, дом, кот, друзья, учёба. И впереди — лето. И всё ещё будет.

Я легла на диван, накрылась пледом, закрыла глаза. Кот свернулся рядом, заурчал.