Самый длинный год

19. Цветение

Время пошло быстрее.

Апрель сменился маем незаметно — как будто кто-то перелистнул страницу календаря, и я не успела заметить. Солнце вставало рано, сад наполнялся светом, птицы орали с четырёх утра, и даже кот теперь просыпался вместе со мной, потягивался, требовал еду и выходил на крыльцо — провожать меня на работу или просто сидеть, щуриться на солнце.

Я перестала брать подработки. Это решение пришло не сразу — я долго сомневалась, пересчитывала деньги, взвешивала. Но в какой-то момент поняла: больше не нужно. Не нужно гнаться за каждой копейкой, не нужно вкалывать по двое суток, не нужно жертвовать сном и отдыхом. Денег стало меньше — и я научилась их считать. Не жалеть, а именно считать. Продукты, бензин, корм коту, изредка — новые книги или что-то для кулинарных экспериментов. На одежду я почти не тратила — старой хватало, а новой не хотелось. И странное дело — мне этого хватало. Я не чувствовала себя ущемлённой, не завидовала тем, кто покупал дорогие вещи, не жалела о том, что не могу позволить себе лишнего. Я была свободна от этого. Свободна от гонки, от вечного «надо», от чувства вины за потраченный рубль.

Вернулся нормальный сон. Я засыпала без тревожных мыслей, не просыпалась среди ночи в холодном поту, не ворочалась до утра. Ложилась в десять, вставала в семь — выспавшаяся, отдохнувшая. Исчезли тёмные круги под глазами, исчезла та вечная усталость, которая была моей спутницей последние полтора года. Я смотрела в зеркало и видела другую женщину — ту, которую давно потеряла.

Аппетит тоже вернулся. Не просто аппетит — желание готовить, пробовать новое, радовать себя и других. Я пекла хлеб — сначала простой, потом с отрубями, потом с семечками и оливками. Варила супы, делала запеканки, экспериментировала с тестом. В доме всегда пахло выпечкой или чем-то мясным. Кот крутился у ног, выпрашивал кусочек, и я иногда давала — маленький ломтик колбасы или сыра. Он съедал, облизывался и шёл досыпать на диван.

Кот изменился вместе со мной. Он перестал пропадать сутками — может, потому что устал от кошачьих посиделок, может, потому что понял: дома его любят и ждут. Он уходил утром, возвращался к обеду, снова уходил, но всегда ночевал дома. Спал у меня в ногах или на подушке, если я не возражала. Я возражала редко. Крот, который скучал по другу, пока тот пропадал, теперь навёрстывал упущенное. Он прибегал каждый день — иногда утром, иногда после обеда — тыкался носом в мою ладонь, носился по саду, звал кота. Кот спускался с крыльца, они играли — серьёзно, без суеты, как старые приятели. Крот лаял тоненько, кот молчал, шерсть дыбом, хвост трубой. Я смотрела на них и улыбалась.

Однажды, когда я сидела на крыльце, Крот прибежал один. Посидел рядом, положил голову на лапы, вздохнул. Кота не было — ушёл с утра и не вернулся. Крот ждал, смотрел на калитку, потом на меня — мол, где он? Я погладила его, почесала за ухом.

— Придёт, — сказала я. — Не волнуйся.

Крот вздохнул ещё раз, лизнул мне руку и убежал. А через час кот вернулся — уставший, но довольный. Они снова играли, гонялись друг за другом, и я смотрела и смеялась.

В середине мая позвонила Эмма.

— Вика, привет. У меня новость.

— Какая? — спросила я, доставая муку для печенья.

— Павел женился на Галине.

Я замерла на секунду. Потом продолжила отмерять муку.

— Серьёзно?

— Да. Старичок тот, сосед их, рассказывал. Расписались тихо, без гостей. Говорит, Галина светится от счастья, а Павел ходит злой, но терпит.

— Почему терпит?

— А кто его разберёт, — Эмма вздохнула. — Может, понял, что лучше ты была. Да поздно.

— Не лучше, — сказала я. — Просто другая.

— Ну да. Он, кстати, дом продаёт.

Я высыпала муку в миску, добавила масло.

— Наш дом?

— Он теперь не ваш, Вика. Его дом. И квартиру Галины продают — хотят что-то большее купить. За городом, может, или в центре. Я не знаю. Старичок говорит, денег у них теперь полно.

Я молчала. Месила тесто, смотрела на свои руки. Чужой дом. Чужие деньги. Чужая жизнь.

— Что ты чувствуешь? — спросила Эмма.

— Ничего, — ответила я честно. — Абсолютно ничего. Как будто речь идёт о людях, которых я никогда не знала.

— Вот и правильно, — сказала Эмма. — Я рада.

Я положила трубку. Закончила месить тесто, убрала в холодильник. Села за стол, посмотрела в окно. Кот пришёл, запрыгнул на колени, заурчал.

— Слышал? — сказала я ему. — Павел женился.

Кот мявкнул — коротко, равнодушно. Ему было всё равно.

Восстановление в институте заняло почти месяц. Сбор документов, справки, беготня по кабинетам, очереди. Елена Михайловна дала характеристику — тёплую, хвалебную. Татьяна Прокофьевна подписала график работы, пообещала отпускать на сессии. Эмма сказала: «Главное — не завали экзамены, а то я тебя не похвалю».

Я приехала в институт в конце апреля. Шла по коридорам, узнавала запахи — больница, дезинфекция, молодость. Смотрела на студентов — молодых, беспечных, которые не знали, что жизнь иногда переворачивается с ног на голову. Я когда-то была такой же. До Павла. До аварии. До всего.

В деканате меня встретила заведующая — Елизавета Петровна, женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, с седыми волосами, собранными в пучок. Я помнила её ещё по первому курсу. Она меня — нет.

— Виктория? — она посмотрела мои документы. — Бросила учёбу три года назад?

— Да, — сказала я. — Но я вернулась.

— Вы понимаете, что придётся начинать с того места, откуда Вы перестали учиться? С четвертого курса?

— Я знаю.

— А работать вы будете?

— Санитаркой в больнице. По вечерам и в выходные.

— И как вы собираетесь совмещать?

— Я справлюсь, — сказала я. — Я справлялась с худшим.

Она посмотрела на меня поверх очков. Что-то увидела, потому что взгляд стал мягче.

— Хорошо. Я подготовлю приказ. Приходите через неделю за справкой.

Я вышла из института со смешанными чувствами — радость, страх, гордость, неуверенность. Всё это кружилось внутри, как весенний вихрь. Я села в машину, посмотрела на небо — голубое, чистое, высокое.

— Справлюсь, — сказала я вслух.

По дороге домой заехала в магазин, купила продукты для печенья — хотелось отметить. Дома замесила тесто, испекла целый противень. Отнесла половину Вере Степановне, половину — Эмме, которую ждала смена.

Эмма сидела в подсобке, пила чай. Я поставила перед ней коробку с печеньем.

— Это что?

— Отмечаю. Меня восстановили в институте.

Эмма всплеснула руками.

— Вика! Ты молодец! Я же говорила!