Самый длинный год

18. Свобода

Март закончился, апрель вступил в свои права звонкой капелью и тёплым солнцем. Снег исчез окончательно, даже в самых глухих низинах, где держался дольше всего. Дороги просохли, по краям зазеленела трава, набухли почки. Я ходила без куртки, только в свитере, и всё равно было жарко. Весна в этом году пришла стремительно — как будто хотела наверстать упущенное за долгую зиму.

Сан Саныч сдержал слово — обрезал деревья ещё в середине марта, и теперь сад стоял преображённый. Я выходила на крыльцо, смотрела на ровные, чистые кроны, на ветки, которые тянулись к небу, и чувствовала, как внутри становится светлее. Сухие, больные ветки исчезли — вместе с ними ушло и что-то давнее, отжившее, мешавшее дышать. Солнце теперь проникало в каждый уголок сада. Вера Степановна принесла рассаду ноготков — маленькие зелёные ростки в стаканчиках. Мы вместе посадили их вдоль дорожек. Она причитала, что «глаза старые, ничего не вижу», но сажала ровно, как по линейке.

— Будут цвести всё лето, — сказала она. — И глазу приятно, и польза. Насекомых полезных привлекают.

Кот, который всю зиму спал на диване, теперь пропадал сутками. Уходил утром, возвращался через день, а то и через два. Голодный, худой, с жёлтыми глазами, в которых читалось: «Я повидал такое, ты и не представляешь». Я открывала ему дверь, он молча проходил на кухню, съедал всё, что я накладывала ему в миску, пил воду и заваливался спать на несколько часов. А потом вставал и снова уходил. Через забор Влада, потому что у соседа калитка больше не запиралась.

Однажды он вернулся с порванным ухом. Кровь запеклась на шерсти, ухо висело клочком. Я ахнула, поймала его, прижала к полу — он вырывался, шипел, но я держала крепко. Промыла рану перекисью, смазала мазью. Он терпел, зажмурившись, но не царапался. Потом, когда я отпустила, облизнулся, посмотрел на меня и — вышел в ту же минуту. Через забор. Я смотрела вслед и думала:

у него своя жизнь. Кошачья. Я в неё не лезу.

Суд назначили на первое апреля.

Перед этим Влад пригласил меня на прогулку. Вечер, солнце садится за лес, воздух прозрачный, гомонят птицы. Мы шли по дорожке вдоль посёлка, говорили о пустяках — о погоде, о работе, о том, что кот опять убежал и не ночевал дома.

— Завтра важный день, — сказал Влад.

— Знаю. Боюсь.

— Не бойся. Тимофей — лучший.

— Я не Тимофея боюсь. Я боюсь его.

— Павла?

— Да.

— Пустое. Он уже ничего тебе не сделает.

Мы подошли к калитке Влада. Я хотела попрощаться и пойти к себе, но из дома вышла женщина. Лет пятидесяти, ухоженная, в дорогом пальто, с аккуратной стрижкой. Лицо приятное, но внимательное, оценивающее.

— Мама, — сказал Влад. — Познакомься, это Вика. Моя соседка.

— Светлана Сергеевна, — женщина протянула руку. — Много о вас слышала.

Я пожала её ладонь. Рука сухая, тёплая, но пожатие короткое — профессиональное, как у людей, которые привыкли держать дистанцию.

— Здравствуйте, — сказала я. — Влад мне тоже о вас рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее, — она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Вы, наверное, торопитесь?

— Да, — ответила я. — Мне нужно готовиться к завтрашнему заседанию.

— К суду? — она подняла бровь. — Разводитесь?

— Да.

— Желаю вам удачи, — сказала она ровно, без особого тепла.

— Спасибо, — я кивнула Владу. — Хорошего вечера.

И прошла через калитку между нашими участками — так было короче. Слышала, как они говорят о чём-то за спиной, но слов не разобрала.

Суд начался в десять утра.

Я почти не спала. Всю ночь ворочалась, кот так и не пришёл — его не было третий день. Я думала о Павле, о том, что скажу, о Тимофее, который будет меня защищать. О том, какой будет зал, будут ли зрители, будет ли Галина. Страх сковывал горло, когда я представляла, что всё пойдёт не так.

В семь утра я встала, выпила чай — невкусный, горький. Кот не вернулся. Я оставила ему миску с кормом и поехала в город.

Влад ждал у суда. В костюме, при галстуке, с серьёзным лицом.

— Тимофей уже там, — сказал он. — Я с тобой.

В зале было светло, просторно. Длинные столы, стулья, портрет на стене. Тимофей сидел за нашим столом, перебирал бумаги, поправил очки. Увидел меня — кивнул.

Павел пришёл без Галины, без отца. Один. На костылях. Я сразу его увидела — худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он медленно прошёл к своему месту, тяжело опустился на стул. Костыли прислонил к стене. Смотрел в стол, не поднимал глаз.

Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и строгими глазами — начала заседание. Представилась. Я тут же забыла ее имя, сказывались нервы.

— Сторона истца, — сказала она. — Ваши требования.

Юрист Павла — тот самый, который звонил мне, — поднялся. Мужчина лет сорока, в дорогом костюме, с гладко зачёсанными волосами. Он говорил гладко, убедительно — о том, что Павел — инвалид, что Виктория бросила его без поддержки, что она обязана помогать бывшему мужу, потому что у него нет других источников дохода.

Тимофей слушал спокойно, потом слово дали ему.

— Уважаемый суд, — начал он. — Виктория сама пострадала в той аварии. Она потеряла ребёнка — беременность была на раннем сроке, и травмы, полученные в аварии, привели к выкидышу. Никакой поддержки от мужа или его семьи она не получила.

Он сделал паузу, посмотрел на судью.

— Напротив, Виктория ухаживала за Павлом шесть месяцев. Она работала санитаркой в больнице — двойные смены, ночные дежурства. Всё заработанное уходило на его лечение, на лекарства, на реабилитацию. Я прилагаю характеристику с её места работы, а также выписки о переводах и тратах.

Я сидела, сжимала пальцы в замок. Тимофей говорил спокойно, уверенно. Голос его звучал ровно, без надрыва — но каждое слово падало на чашу весов с тяжестью камня.

— Павел имеет постоянный доход от подработки, его здоровье улучшилось — он передвигается на костылях самостоятельно. Его отец, Сергей Владимирович, ни разу не предложил помощи. Ни деньгами, ни физической поддержкой. Виктория была одна. А когда она узнала об измене мужа с соседкой — она ушла, оставив на столе деньги, которые копила на его реабилитацию.

Он замолчал. Тишина в зале стала густой, как мёд.

— Требование алиментов с женщины, которая сама нуждается в поддержке, — это злоупотребление правом. У них нет общих детей. Павел способен работать. Прошу отказать истцу в полном объёме.

Юрист Павла попытался возражать, говорил о моральном долге, о том, что жена не может бросить больного мужа. Тимофей парировал: