Самый длинный год

— Я же говорила — ничего не покупать! — Эмма нахмурилась, но руки уже тянулись к пакету.

Она открыла коробку, увидела кофеварку. И замерла.

— Вика… это же… это та самая… — голос у неё дрогнул. — Ты с ума сошла? Это же дорого!

— Ты мечтала, — сказала я. — Я помню.

— Вика… — Эмма поставила коробку, вытерла глаза фартуком. — Спасибо. Но зачем, это же так дорого!

— Если бы не ты, Эмм, — я посмотрела ей в глаза, — я не знаю, как бы пережила всё это время. Ты была рядом, когда больше не было никого. Ты кормила меня, успокаивала, ругала, когда надо, и молчала, когда надо было молчать. Это меньшее, что я могу сделать для тебя.

Мама Эммы подошла, обняла меня за плечи.

— Хорошая ты девочка, — сказала она. — Эмма мне всё рассказывала. Дай бог тебе счастья. И чтоб всё уладилось.

Эмма молчала. Потом обняла меня — крепко, по-бабьи, с мокрыми щеками.

— Дуры мы, — сказала она. — Обе дуры. Ладно, давай чай пить. А то пирог остынет.

Мы сидели, пили чай, ели пирог. Игорь показывал свою новую игрушку — робота на пульте управления. Мама Эммы подкладывала мне то пирожок, то варенье, всё приговаривала: «Кушай, кушай, худая ты.

— Эмм, — сказала я. — Я решила восстанавливаться в институте.

— Ну наконец-то! — она аж привстала. — А я уже думала, ты передумаешь.

— Не передумала. Хочу учиться. Скучаю по лекциям, по семинарам. По тому, как ты что-то узнаёшь и понимаешь — это моё, это навсегда.

— А как же работа?

— Буду учиться и подрабатывать. Санитаркой. Пока не доучусь.

— Тяжело будет.

— Я привыкла, — улыбнулась я.

Мама Эммы вздохнула, покачала головой.

— Молодец, — сказала она. — Настоящая. Наша порода.

На обратном пути я заехала в продуктовый магазин — купила молока коту и что-то себе. Дома было тихо. Печка давно прогорела, я подбросила дров, заварила чай. Села на крыльцо — и увидела Крота.

Такса копошилась под забором, вылезала, фыркала, отряхивалась. Кот сидел на яблоне, на нижней ветке, и смотрел на неё сверху вниз.

— Опять ты, — сказала я.

Крот радостно завилял хвостом, подбежал, лизнул руку. Потом снова рванул к коту. Кот спрыгнул, отбежал на пару шагов, остановился. Крот замер, потом медленно, крадучись, начал подходить. Кот стоял, не двигался, только хвост чуть подрагивал.

— Играют, — улыбнулась я.

Кот метнулся влево, Крот за ним — смешно, коротконого, неуклюже. Кот залез на крыльцо, такса — за ним. Кот спрыгнул, такса — с крыльца кубарем. Они носились по двору, взрыхляя талую землю, оставляя следы на дорожках. Крот лаял тоненько, кот молчал — только шерсть дыбом, хвост трубой.

Я смотрела и смеялась. Первый раз за долгое время — так, чтобы в голос, до слёз. Крот устал, лёг на траву, высунул язык. Кот сел рядом и начал умываться — неторопливо, важно, будто ничего не случилось.

— Крот! — раздалось с соседнего участка.

Калитка скрипнула. Сан Саныч — в старенькой куртке, резиновых сапогах и кепке — вошёл во двор.

— Простите, опять он? — спросил он.

— А кто же ещё, — улыбнулась я. — Они с котом играли. Так смешно.

— Играли, — Сан Саныч покачал головой. — Он у меня шалопай. Всё роет, всё бегает. Наказание.

Он подхватил таксу, подбросил на руках, прижал к груди.

— А я к вам по делу, — сказал он. — Деревья в вашем саду требуют обрезки. Видите, ветки сухие, в разные стороны торчат. Вот-вот сок пойдет, а они мёртвые — только мешают.

— Я ничего в этом не понимаю, — призналась я.

— А я понимаю. Я в этом деле мастер, — он усмехнулся. — Если хотите, я обрежу. По-соседски. Вам же лучше — и яблоки будут, и солнце светить будет, и деревья дышать.

Не успела я ответить, как из-за забора показалась голова Веры Степановны. Она стояла на скамеечке, опираясь на палку, и внимательно слушала.

— Сан Саныч дело говорит, — громко сказала она. — Я сама вижу — деревья твои, Вика, заросли. Обрезать надо. И ты не думай, что он зря предлагает — он человек надёжный, все как надо сделает.

— Спасибо, Вера Степановна, — улыбнулась я.

— И я тебе кстати дам рассады, — добавила она. — Ноготки. Они не капризные, растут сами. И глазу приятно, и польза для сада — насекомых полезных привлекают. А мне всё равно сеять много, девать некуда.

— Вот видите, — подхватил Сан Саныч. — Сообща и решим. Я деревья обрежу, Вера Степановна цветы посадит. А вы, Вика, чайку нам нальёте.

Я рассмеялась.

— Чай — это не проблема.

— Ну и отлично, — он направился к калитке, обернулся. — А пёс Крот тоже будет вам помогать. Он у меня мастер землю рыхлить.

— Главное, чтобы он мой сад не перекопал целиком, — сказала я.

— Не перекопает, — пообещал Сан Саныч. — Я за ним слежу.

Вера Степановна кивнула, поджала губы.

— Вот так и живём, — сказала она. — По-соседски. Сейчас редко такое бывает.

— Редко, — согласилась я.

Они разошлись по своим участкам. Крот свесил лапы, лизнул хозяина в нос и скрылся за забором. Кот остался на крыльце — сидел, смотрел вслед, будто провожал друга.

Я вернулась в дом, включила свет. Конспекты лежали на столе — я открыла их, пролистала. Знакомые картинки, схемы, подписи. Бабушкиным почерком — на полях, простым карандашом: «Запомни, это важно. Это пригодится».

— Значит, так тому и быть, — сказала я коту.

Кот мявкнул.

Я взяла ручку, открыла чистую страницу в конце папки и написала: «План восстановления в институте. Март — собрать документы. Апрель — подать заявление. Сентябрь — начать учиться».

А ниже — маленькими буквами: «Я смогу».

Кот подошёл, понюхал ручку, чихнул.

— Что, не нравится? — усмехнулась я.

Он сел рядом и заурчал. Я погладила его, отложила ручку.

— Ладно, — сказала я. — Завтра — в бой. А сегодня — отдыхать.

За окном темнело. С крыши капало. Где-то в лесу ухал сыч. Я лежала на диване, кот на этот раз умостился на моем животе, и думала о том, как много изменилось. Как из серой, безнадёжной зимы я вышла в весну — не сразу, не легко, но вышла. И вокруг меня были люди. Не все — но те, кто нужен. Эмма, её мама, Влад, Тимофей, Вера Степановна, Сан Саныч с Кротом, даже этот полосатый наглец, который урчал и запускал когти в мои коленки.

Я закрыла глаза.