Самый длинный год

2.Тишина

Я открыла глаза и не поняла, где нахожусь.

Потолок. Белый, ровный, с холодной лампой дневного света. Гул лампы — мерный, как в операционной. Где-то слева пикал прибор, размеренно, скучно.

Больница.

Память вернулась не сразу. Сначала только ощущения: гудок, хруст, темнота. Потом — лицо Павла, белое как бумага. Кровь на его лбу. И голос свёкра:

«Оля… Оля…»

Ольга Васильевна. Свекровь.

Я резко села — и застонала. Всё тело пронзило болью. Рёбра, позвоночник, голова. В палату вбежала медсестра, полная, лет пятидесяти, в накрахмаленном халате.

— Лежи, лежи, девонька, — сказала она участливо. — У тебя, моя хорошая, сотрясение, несколько ушибов, перелом носа.

— Где Павел? — Голос мой был чужим, хриплым. — Где мой муж?

— В операционной, — медсестра поправила капельницу. — Ему делают операцию. Травма позвоночника.

— А свекровь? — спросила я.

Медсестра не ответила. Только вздохнула и вышла.

Через несколько минут вошла врач — невысокая, с усталым лицом, с рыжими волосами, собранными в пучок, выглядывающий из под шапочки.

— Виктория здравствуйте. Я заведующая отделением, Елена Михайловна. Как вы себя чувствуете?

— Голова болит. И рёбра.

— Это пройдёт. Сотрясение лёгкое, ребра целы. Нос мы зафиксировали. С полным правом можете считать что легко отделались. Очень легко. Я сейчас говорю об аварии.

Она помолчала, посмотрела на карту, потом на меня.

— Что? — спросила я.

— Виктория, вы были беременны. Примерно пять-шесть недель. К сожалению, из-за травмы произошёл выкидыш.

Я смотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла, и не узнавала их. На тыльной стороне были ссадины, под ногтями запеклась кровь.

Я не сказала ему. Я ждала вечера. А теперь нет ничего.

На следующий день меня выписали. В кармане куртки я нашла тест, уже пожелтевший кусочек картона. Две полоски. Я держала его в руках и смотрела, не видя.

— Прощай, — сказала я тихо.

Я убрала тест обратно в карман — почему-то не могла выбросить. И вышла из палаты.

В коридоре я столкнулась со свёкром. Грузный, какой то чужой, постаревший мужчина сидел сгорбившись на пластиковом стуле у дверей реанимации. Увидел меня — и отвернулся.

— Мне очень жаль Ольгу Васильевну. И еще, я потеряла ребенка. Не успела рассказать. — сказала я. — Мне очень жаль.

— Словами тут не поможешь, — бросил он, не глядя.

Дома меня встретила тишина. Наш дом. Большой, двухэтажный, с участком. Мы купили его два года назад, в кредит. Павел сам выбирал: «Чтобы было где детей растить».

Я поднялась наверх, зашла в ванную. И впервые за эти дни посмотрела на себя в зеркало.

Из зеркала на меня смотрела чужая женщина. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами тёмные круги. Нос в гипсовой повязке, на скуле — синяк. Губы сухие, потрескавшиеся. Волосы — мои длинные волосы, которыми я всегда гордилась, — висели грязными сосульками, спутанные, с засохшей кровью на концах.

Вся я была мёртвой. Только сердце стучало.

Я отвернулась от зеркала. Встала под душ. Стояла долго, смотрела, как вода смывает кровь. Закрыла глаза и представила, что вместе с водой уходит всё. Не уходило.

Похороны Ольги Васильевны были через два дня.

Я стояла в сторонке, в единственном чёрном платье. Нос всё ещё был в повязке, и кто-то из тёток шепнул: «Это та, из-за которой авария».

Свёкор стоял у гроба. Когда гроб начали закрывать, он сказал громко:

— Ей бы внуков понянчить. Она так ждала.

И посмотрел на меня. Все посмотрели на меня.

Позже он подошёл ко мне. Пьяный, шатался.

— Ты теперь за него отвечаешь. Работай, деньги зарабатывай. Ты перед ним в долгу на всю жизнь.

Я не ответила.

На следующий день я пошла в больницу — не к Павлу, а в отдел кадров.

— Возьмёте? — спросила я. — Я училась три года в меде.

Заведующая посмотрела на меня.

- Медсестры нам не нужны. Санитаркой пойдешь? Появится место медсестры – ты первая на очереди.

- Пойду. Мне очень нужно.

— Выходи завтра. Вторые сутки. Не сдюжишь — уйдёшь.

— Попробую. Я буду стараться, правда.