Самый длинный год

Я чуть не заплакала. От нежности, от страха, от того, как сильно любила эту женщину.

В салоне стало тихо. За окном тянулись поля, редкие деревья, встречные машины. Меня начало мутить. Сначала я думала — от волнения. Но чем дольше мы ехали, тем хуже становилось.

Это ребёнок, — поняла я. — Токсикоз.

— Павел, — сказала я осторожно. — Может, остановимся на минуту? Меня укачивает.

— Мы и так выехали поздно, — отрезал он, не глядя. — Терпи.

— Паш, ну человеку плохо, — вмешалась свекровь. — Остановись.

— Мам, я сказал нет.

— Павел, — голос Ольги Васильевны стал твёрже, — ты муж или кто? Остановись.

Он не ответил. Только крепче сжал руль.

Я зажмурилась.

Дыши. Думай о чём-нибудь хорошем. О море. О ребёнке.

Я представила: через несколько месяцев у меня будет живот. Я буду гладить его, разговаривать. Потом мы с Павлом будем выбирать коляску, имя, распашонки.

А вдруг он обрадуется? Вдруг я зря боялась?

Я почти поверила.

— Как там твоя архитектура? — спросила свекровь у Павла.

— Нормально.

— Ты бы дал Вике отдохнуть. Она на тебя смотрит, как загнанная лошадь.

— Мам!

— Что «мам»? Я правду говорю. Она у тебя золото, а ты не ценишь.

Я открыла глаза. Посмотрела на свекровь. Она выглядела озабоченной и смотрела на мена с беспокойством.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, девочка моя, это правда.

Тошнота накатила снова. Я почувствовала, как желудок сжался, а во рту появился кислый привкус.

— Павел, — выдавила я. — Пожалуйста…

— Что? — Он повернул голову, посмотрел на меня с раздражением. — Что ещё?

— Остановись.

— Ты издеваешься? Мы через час будем на месте. Нельзя потерпеть? Нормальные люди терпят!

Он говорил всё громче. Я видела, как побелели его костяшки на руле. И тут меня вырвало — резко, жёлчью и остатками кофе. Я успела отвернуться к окну, но часть попала на приборную панель, на рукав Павла, на мою куртку.

— Да твою мать! — заорал он, дёрнув руль в сторону. Фура на встречке загудела. — Что ты творишь! Весь салон провоняет!

— Паша, смотри на дорогу! — крикнула свекровь, схватившись за поручень.

— Я смотрю! — закричал он в ответ. — Но она могла бы предупредить!

Я вытирала рот.

— Прости, — прошептала я. — Прости.

— Прости, прости… — передразнил он. — Вечно у тебя «прости».

Сергей Владимирович за моей спиной выдохнул — шумно, зло.

— Угомонитесь, — сказал он.

Но его голос потонул в другом звуке.

Гудок. Очень громкий. Очень близкий.

Я подняла глаза. Фура неслась прямо на нас. Она занимала всё лобовое стекло — огромная, белая, словно движущаяся стена . Павел смотрел на свою руку, на меня, на панель — куда угодно, только не на дорогу.

— Паша!!! — закричала свекровь. В первый раз я услышала как её жизнерадостный голос сорвался на визг.

Он дёрнул руль влево — там отбойник. Вправо — там фура, уже рядом. Ещё секунда.

Я не сказала ему про ребёнка.

А потом мир сложился. Хруст железа, визг резины, треск стекла. Меня швырнуло вперёд — подушка безопасности ударила в лицо. Ремень впился в живот — чуть ниже пупка. Боль острая, глубокая, будто кто-то сжал кулак внутри и выкручивал.

Нет. Только не это.

Потом темнота.