Самый длинный год

12. Новый отсчёт

На даче я прожила три дня.

Три дня тишины, снега и потрескивания дров в печке. Кот приходил и уходил — я наливала ему молока в глубокое блюдце, он пил, смотрел на меня серьёзно и снова уходил по своим кошачьим делам. Я чистила дорожки, мыла полы, перебирала бабушкины книги. Старалась не думать о том что случилось, но мысли сами лезли в голову, как тот снег — в каждую щель.

Хорошо здесь, спокойно ,но надо ехать.

Съездить в больницу, написать заявление на отпуск за свой счет. Забрать вещи из дома. Уже теперь бывшего дома. С Павлом… с Павлом потом. Но все остальное — надо.

В понедельник утром я завела машину. Дорога была скользкой, снег припорошил трассу, я ехала медленно, осторожно. В голове прокручивала, что скажу Татьяне Прокофьевне. Правду? Часть правды? Или просто — «семейные обстоятельства»?

В больнице я припарковалась на своём обычном месте. Постояла минуту, глядя на знакомое крыльцо. Сколько раз я входила сюда за эти месяцы? Десятки. Всегда торопясь, всегда с тяжестью на плечах. Сейчас — по-другому. Я никуда не спешила.

В своем кабинете меня встретила Татьяна Прокофьевна. Подняла голову от бумаг, посмотрела поверх очков.

— Виктория. Я слышала.

— Что именно? — спросила я, хотя знала.

— Всё, — она вздохнула. — Эмма рассказала. Вы ушли от мужа.

— Да.

— И правильно сделали, — неожиданно жёстко сказала она. — Я таких историй за тридцать лет насмотрелась. Жёны тащат, мужья капризничают, а потом оказывается, что есть кто-то… более заботливый. Вы не первая и не последняя.

Я опустила глаза.

— Мне нужен отпуск за свой счёт. На неделю.

— Возьмите на две, — она уже открывала ящик стола, доставала бланки. — Я вам оформлю. Место сохраним, не переживайте. Работник вы хороший, таких не теряют.

Я написала заявление на десять дней. Татьяна Прокофьевна подписала, поставила печать.

— Выходите как отдохнете, — сказала она. — И не пропадайте. Если что — звоните.

— Спасибо, — ответила я.

Потом я пошла в подсобку. Эмма была там — сидела на табурете, пила чай с печеньем, читала свой любовный роман. Увидела меня — отложила книгу.

— Пришла, — сказала она. Не вопрос. Констатация.

— Пришла. Заявление на отпуск написала.

— На сколько?

— На десять дней.

— Мало, — Эмма откусила печенье. — Тебе месяц надо. А лучше — год. А лучше — уехать куда-нибудь, где нет ни больниц, ни мужей, ни соседок.

Я села напротив. Она налила мне чаю — три ложки сахара, как любила сама.

— Рассказывай, — сказала она. — Как ты?

— Держусь.

— Не ври. Я тебя вижу. Глаза красные, под глазами круги. Ты спала хоть?

— Угу, спала. Печка, тишина. Даже кот есть. Полосатый.

— Это ты про того, серьёзного? — усмехнулась Эмма.

— Про него. Миску ему купить надо. И корм.

— Смотри, — Эмма вдруг стала серьёзной. — Ты главное не замыкайся. Если надо будет — я приеду. С продуктами, с поддержкой. Если надо – с песнями и плясками. А с этим… — она махнула рукой в сторону, где, по её представлению, был Павел, — с этим ты правильно сделала. Нечего было ждать, пока они тебя выставят.

— Я не ждала, — тихо сказала я. — Просто… пришла и увидела. Не могла больше.

— И не надо. Ты своё отработала. С лихвой. — Эмма помолчала. — А он, кстати, звонил здесь. Искал тебя.

— Кто? Павел?

— Он. Спрашивал, не выходила ли ты на работу. Девочки в отделении сказали что ты в отпуске. Он не настаивал.

Я выдохнула. Не зная — радоваться или злиться.

— Пусть ищет, — сказала я. — Я пока не готова. Голова кругом.

— И не надо быть готовой, — Эмма пожала мою руку. — Ты сейчас о себе думай. О себе. Вот отдохнешь в отпуске, мысли приведешь в порядок, выспишься, тогда и решишь что дальше.

Я допила чай. Попрощалась. Пошла к машине.

Ну вот, одно дело сделано. Теперь у меня куча свободного времени. Надо было еще забрать свои вещи из дома Павла. Я очень не хотела встречаться с мужем, а тем более с ними обоими. Не из страха — из какой-то внутренней брезгливости, непереносимости. Видеть его — значит снова пережить ту сцену. А я была не готова.

Но вещи нужны. Документы. Маленькие памятные мелочи, которые нельзя оставлять. Да и деньги вовсе не помешают, а они все остались там.

График реабилитации: вторник, четверг, суббота. Утром Галина забирает Павла, привозит после обеда. У меня есть окно — часа три-четыре, это больше чем нужно.

В субботу я приехала.

Сначала — к дому. Не близко, за углом, откуда видно. Я заметила, что машина Павла — его старенький хэтчбек, раскуроченный после аварии — всё ещё стоит на подъездной дорожке, занесённая снегом. Её так и не отремонтировали, не продали. Она стояла сиротливо, с помятым капотом и разбитой фарой, напоминая о том дне, который всё перевернул.

Я отвела взгляд. Ждала, пока Галина выйдет из машины, зайдёт в дом, потом выведет Павла. Ждала, пока они уедут. Сердце колотилось. Не от страха — от какого-то странного волнения. Будто я собиралась на ограбление собственной жизни.

Они уехали. Белая «Тойота» Галины свернула за угол. Я выждала ещё пять минут. Потом вышла, подошла к двери.

Ключи были при мне. Мои, не отданные. Я открыла.

В доме пахло им. И ею. Чужими духами, которые я помнила по новогодней ночи. Цветочными, сладкими. Я поморщилась.

В гостиной всё было по-прежнему. Моя ёлка ещё стояла на комоде, игрушки висели криво. На столе — пустая кружка с остатками чая. Не моя.

Я не стала задерживаться. Прошла в спальню — нашу бывшую спальню, в которой так никто и не спал все эти месяцы.

Я взяла своё — то, что представляло для меня ценность. Небольшую шкатулку с украшениями, не дорогими, но памятными. Фотографию бабушки — единственную, которая у меня была. Альбом с моими детскими фото, который я принесла в этот дом, когда мы только поженились.

Потом — документы. Паспорт, свидетельство о браке, медицинский полис, документы из института. Всё сложила в пакет.

И наконец — конспекты.

Они лежали на антресоли, там, где я оставила их год назад. В старой папке, перевязанной бечёвкой. Анатомия, фармакология, основы диагностики. Я взяла папку в руки, провела пальцами по корешку. Пахло пылью и бумагой.

Зачем? — подумала я. — Что я с ними буду делать?

Но я взяла их с собой.

Перед уходом я достала конверт — тот самый, с антресоли. Деньги, которые я копила на реабилитацию Павла. Они были здесь, собранные по крохам, каждую купюру я помнила.

Я пересчитала.

В конверте было сорок три тысячи.