Самый длинный год

Серый свет сочился сквозь заиндевевшие окна. Снег перестал, на улице солнечно — по-зимнему ярко, но не тепло. Печь прогорела, в комнате прохладно. Я подбросила дров.

Сегодня выходной. Впереди целый день.

Я оделась теплее, вышла на улицу. Снега навалило — дорожек не видно. Ничего, сейчас.

Первым делом — в магазин. Он был в двух минутах на машине, на центральной улице посёлка. Купила пятилитровую бутыль воды, крупы, хлеб, молоко. И лопату — самую простую, деревянную, с алюминиевым ковшом.

— Настало время ей поработать, да и мне тоже, — сказала я продавщице. Та не поняла, но кивнула.

Вернулась во двор. Достала лопату, сунула в снег. Дорожка от калитки до крыльца получалась узкая, но чистенькая, удобная. Расчистила вокруг дома — до сарая.

Потом пошла в сад. У забора висела кормушка — бабушкина, сколоченная из фанеры, с облупившейся краской., я улыбнулась, в душе повеяло чем то родным. Принеся из дома крошек и пшена, насыпала в кормушку.

— Прилетайте, — сказала я птицам. — Теперь здесь тоже кто-то живёт.

Солнце поднялось выше, снег заискрился. Я стояла, глядя на пустой сад, и вдруг почувствовала — за мной наблюдают.

На крыльце сидел большой полосатый кот. Рыже-серый, с густой зимней шерстью, с серьёзным мордатым лицом. Смотрел на меня жёлтыми глазами, не мигая.

— Здравствуй, — сказала я. — Ты откуда?

Кот спрыгнул с крыльца, неторопливо, важно, ступая по снегу лапами, которые оставляли глубокие следы. Подошёл к моим ногам. Постоял. Потом пошёл к двери, уселся на порожке и начал поглядывать то на меня, то на дверь, открывай, мол, чего зря стоять тут когда можно идти в тепло.

— Ты, кажется, здесь хозяин, — улыбнулась я. — Ладно, заходи.

Я открыла дверь. Кот не спеша вошёл в дом, обошёл кухню, обнюхал углы. Потом запрыгнул на диван, свернулся калачиком и прикрыл один глаз, не забывая наблюдать за мною.

— Ты серьёзно?

Он приоткрыл второй глаз, посмотрел на меня — мол, не мешай, здесь тепло, я буду лежать — и закрыл.

Я не стала его прогонять.

Наверное, это знак, — подумала я. — Что даже в такой день кто-то приходит и остаётся.

Я включила холодильник, поставила продукты, воду. Налила коту молока в блюдце. Он спустился, понюхал, начал лакать — аккуратно, не спеша.

После обеда я взялась за уборку. Сметала пыль, мыла полы, протирала подоконники. Работа шла медленно, с остановками. Я делала всё механически, не думая. Потому что если начать думать — придётся вспоминать.

Как они целовались. Как Галина гладила его по голове. Как Павел обнимал её за шею.

Я гнала эти мысли. Хваталась за новое дело. Протирала стёкла в шкафу, переставляла посуду. Разбирала старый комод — там лежали бабушкины платки, вышивки, письма. Пересматривала каждую вещь, чтобы не оставаться наедине с собой.

В крошечном чуланчике я нашла старый радиоприёмник. Включила. Шипел, ловил одну волну. Но музыка — старая, довоенная — заполнила тишину.

Я мыла пол под эту музыку и вдруг поймала себя на мысли — мне становится легче.

Правда. Дышится глубже. Плечи не так сжаты. В груди не ноет.

Как будто разжались какие-то невидимые тиски, которые сжимали меня последние месяцы. Долг, вина, ответственность — всё это осталось там, в городе. Здесь — только я. И тишина. И снег за окном. И кот, который спит на диване.

Я выключила радио. Села на пол, прислонилась спиной к стене.

Что теперь? Что я буду делать?

Ответа не было.

Потом зазвонил телефон.

Я посмотрела на экран — Эмма.

— Вика, ты где? — голос встревоженный. — Что случилось? Не могу тебе час уже дозвониться. Представляешь, Санникова снова ушла на больничный! Мне опять лишние смены повесили!

Я помолчала несколько секунд. Потом выдохнула:

— Эмм, я ушла от Павла.

— Что? — она замолчала. — Когда? Почему?

— Вчера. Вернулась с встречи одноклассников, а они с Галиной… — я запнулась. — В постели.

— Я знала, — сказала Эмма. Голос её был злым, но не удивлённым. — Я же тебе говорила. Эта Галина… тварь какая Она только ждала момента.

— Не злись на неё, — попросила я. — Я сама виновата. Надо было больше уделять времени мужу. Только где его взять, то время…

— Ты-то здесь при чём? — Эмма почти кричала. — Ты на него пахала, деньги копила, себя не жалела. А он… Он скотина, Вика. Скотина и есть.

— Эмм, я сейчас на даче. У бабушки.

— На даче? В такую холодину?

— Дом нормальный, печка есть. Я не замёрзну.

— Одна?

— Одна. И кот полосатый. Местный.

— Кот? — растерялась Эмма. — Какой кот?

— Большой. Серьёзный. Лежит на диване, не прогонишь.

— Ты это… не шутишь?

— Нет.

— Ладно, — вздохнула Эмма. — Ты как — держишься?

— Держусь. Вода в магазине, душ потом на работе, в персоналке.

— А туалет?

— На улице. Как на даче.

— Ужас, — сказала Эмма. — В минус двадцать?

— Ничего, привыкну.

— Завтра в больницу выйдешь?

— Не завтра, — помолчала я. — Может, через пару дней. Я не готова. Не хочу никого видеть.

— Поняла, — Эмма сказала это без осуждения. — Я Татьяне Прокофьевне скажу, что ты заболела. Не просят же прогул.

— Спасибо.

— Не за что. Ты главное не пропадай. Если что надо — звони. Я приеду.

— Спасибо, — повторила я.

— И кота покорми, — добавила Эмма. — Если он такой серьёзный, значит, заслужил.

Она сбросила звонок. Я сидела, сжимая телефон в руке.

Кот приоткрыл глаза, посмотрел на меня, зевнул и снова свернулся калачиком.

— Слышал? Тебя покормить велели.

Он моргнул — кажется, одобрил.

Я села рядом, погладила его по спине. Шерсть густая, тёплая.

— Хорошо, что ты пришёл, — сказала я. — Не так одиноко.

Кот закончил пить молоко, умылся и снова запрыгнул на диван. На этот раз ближе ко мне.

Я обняла его, прижалась щекой к его боку. Он заурчал — гулко, размеренно, как бабушкина печка.

За окном снова пошёл снег. Крупные, пушистые хлопья падали тихо, медленно.

Я закрыла глаза.

Горечь никуда не уходила. Она сидела внутри, под рёбрами. Спазм в горле — когда вспоминаешь предательство — то отпускал, то сжимал с новой силой.

Но рядом урчал кот. У стены гудела печка.

И это было почти хорошо.