Страница 19 из 57
11. Тишина
Я ехала на дачу.
Свернула с трассы на просёлок. Дорога была почищена, снег лежал плотный, хрустящий под колёсами. Фары выхватывали из темноты заснеженные деревья, редкие домики с тусклыми огнями в окнах. Тишина — такая, что уши закладывает.
Дом стоял в конце улицы, почти у леса. Маленький, бревенчатый, аккуратный. Забор — железная сетка, крашенная зелёным. Я заехала во двор, заглушила мотор. Вышла. Мороз хлестнул по лицу — градусов двадцать, не меньше. Снег скрипел под ногами.
В доме было безумно холодно, чисто, пахло деревом и сухими травами. Щелкнув, зажегся свет. Печка стояла в углу кухни, белая, изразцовая. Я помнила её с детства. Бабушка научила меня топить. «Сначала щепки, потом лучины, потом дрова. И никогда не заливать водой — треснет».
Дрова лежали в сарае. Я сходила, принесла охапку, разожгла. Долго возилась — руки дрожали, щепки не хотели разгораться. Потом пламя лизнуло бумагу, берёсту, затрещало, побежало по сухим веткам. Я открыла заслонку.
Воды в доме не было — зимой на дачах вода только из магазина, в бутылях. Хорошо хоть в машине валялась неполная полуторалитровка. Я сходила принесла, перелила ее в чайник, поставила на плиту.
Печь разгоралась. Я сидела на табурете, смотрела на огонь и старалась ни о чём не думать.
Ни о нём. Ни о Галине. Ни о том, что будет завтра.
В доме постепенно теплело. Чайник закипел, я заварила какой-то старый чай — бабушкин, в жестяной банке — и пила, глядя на пламя. За окном выл ветер, снег залеплял стёкла. Но внутри было спокойно.
Я вспоминала бабушку. Она была врачом — терапевтом в районной поликлинике. Её все любили, называли «наша Анна Николаевна». Дома она никогда не говорила о работе — только о цветах. У неё их было много — герань, фиалки, фуксии, какие-то пальмы в кадках. Я помнила, как она пересаживала их весной, сердилась, если кто-то трогал листья. «Живые же, — говорила, — не любят, когда их беспокоят».
На даче цветов было ещё больше — летом они росли прямо в грунте. Не срезанные, а растущие. Бабушка не любила букеты. «Мёртвые они, — говорила. — Пусть живут, пока могут».
Я допила чай. В комнате стало совсем тепло — печь гудела негромко, убаюкивающе. Туалет на улице, душ тоже летний, не работает. Но это ладно — можно умыться из чайника, а на работу потом поеду, там душ для персонала есть.
Если бы не причина, по которой я здесь оказалась, — подумала я, — я бы наслаждалась этой тишиной, свежим воздухом, покоем.
Но свобода пахла изменой.
Я легла на диван — не раздеваясь, укрылась старым пледом. Смотрела в потолок, где от печи плясали тени. Думала, что не усну. Перебирала в голове всё, что случилось за эти месяцы. Как я тащила его на себе. Как он требовал, капризничал, обвинял. Как я верила, что всё наладится. И как Галина всё это время была рядом — не со мной, с ним.
Тени плясали. Печь гудела. Глаза закрывались сами.
Я провалилась в темноту.
Мне снилось лето. Озеро — чёрное, глубокое, окружённое соснами. Я стою на берегу босиком, трава щекочет ноги. Тишина — только кузнечики стрекочут да шмели гудят. Вода тёплая, пахнет тиной и чем-то сладким.
Я вхожу по колено, по пояс. Вода смывает тяжесть — с плеч, с груди, с головы. Становится легко, как в детстве.
Потом я проснулась.
Серый свет сочился сквозь заиндевевшие окна. Снег перестал, на улице солнечно — по-зимнему ярко, но не тепло. Печь прогорела, в комнате прохладно. Я подбросила дров.
Сегодня выходной. Впереди целый день.
Я оделась теплее, вышла на улицу. Снега навалило — дорожек не видно. Ничего, сейчас.
Первым делом — в магазин. Он был в двух минутах на машине, на центральной улице посёлка. Купила пятилитровую бутыль воды, крупы, хлеб, молоко. И лопату — самую простую, деревянную, с алюминиевым ковшом.
— Настало время ей поработать, да и мне тоже, — сказала я продавщице. Та не поняла, но кивнула.
Вернулась во двор. Достала лопату, сунула в снег. Дорожка от калитки до крыльца получалась узкая, но чистенькая, удобная. Расчистила вокруг дома — до сарая.
Потом пошла в сад. У забора висела кормушка — бабушкина, сколоченная из фанеры, с облупившейся краской., я улыбнулась, в душе повеяло чем то родным. Принеся из дома крошек и пшена, насыпала в кормушку.
— Прилетайте, — сказала я птицам. — Теперь здесь тоже кто-то живёт.
Солнце поднялось выше, снег заискрился. Я стояла, глядя на пустой сад, и вдруг почувствовала — за мной наблюдают.
На крыльце сидел большой полосатый кот. Рыже-серый, с густой зимней шерстью, с серьёзным мордатым лицом. Смотрел на меня жёлтыми глазами, не мигая.
— Здравствуй, — сказала я. — Ты откуда?
Кот спрыгнул с крыльца, неторопливо, важно, ступая по снегу лапами, которые оставляли глубокие следы. Подошёл к моим ногам. Постоял. Потом пошёл к двери, уселся на порожке и начал поглядывать то на меня, то на дверь, открывай, мол, чего зря стоять тут когда можно идти в тепло.
— Ты, кажется, здесь хозяин, — улыбнулась я. — Ладно, заходи.
Я открыла дверь. Кот не спеша вошёл в дом, обошёл кухню, обнюхал углы. Потом запрыгнул на диван, свернулся калачиком и прикрыл один глаз, не забывая наблюдать за мною.
— Ты серьёзно?
Он приоткрыл второй глаз, посмотрел на меня — мол, не мешай, здесь тепло, я буду лежать — и закрыл.
Я не стала его прогонять.
Наверное, это знак, — подумала я. — Что даже в такой день кто-то приходит и остаётся.
Я включила холодильник, поставила продукты, воду. Налила коту молока в блюдце. Он спустился, понюхал, начал лакать — аккуратно, не спеша.
После обеда я взялась за уборку. Сметала пыль, мыла полы, протирала подоконники. Работа шла медленно, с остановками. Я делала всё механически, не думая. Потому что если начать думать — придётся вспоминать.
Как они целовались. Как Галина гладила его по голове. Как Павел обнимал её за шею.
Я гнала эти мысли. Хваталась за новое дело. Протирала стёкла в шкафу, переставляла посуду. Разбирала старый комод — там лежали бабушкины платки, вышивки, письма. Пересматривала каждую вещь, чтобы не оставаться наедине с собой.
В крошечном чуланчике я нашла старый радиоприёмник. Включила. Шипел, ловил одну волну. Но музыка — старая, довоенная — заполнила тишину.
Я мыла пол под эту музыку и вдруг поймала себя на мысли — мне становится легче.
Правда. Дышится глубже. Плечи не так сжаты. В груди не ноет.