Страница 55 из 69
Декларации последующих конгрессов Священного союза в Лайбахе и Вероне в 1821–1822 годах лишь продолжили эту линию. Контекстом для их появления стало разрастание революций в странах Южной Европы: вслед за Неаполем на Сицилии, а также в Сардинии-Пьемонте и, наконец, в Греции. В декларациях Священного союза все эти революции осмысливались как единый процесс: «Проявление зла в столь различных пунктах и тот факт, что всюду оно принимает одинаковые формы, слишком ясно доказывает общее его происхождение»545. Тем самым, эти революции отрывались от своих реальных социально-политических корней. Указанное выше «зло» оказывалось предельно обезличенным и восходило не к кому иному, как к «врагу Христа», источнику всеобщего зла в мире. Поэтому и борьба с ним носила характер последней схватки со злом перед наступлением «царства вечного мира и справедливости». Очень ярко об этом свидетельствует уникальный источник – переписка Александра I со своим ближайшим в духовном смысле сподвижником князем А. Н. Голицыным, перед которым царь полностью раскрывал свои религиозные чувства в их неразрывном единстве с политическими принципами и делами. Царь подчеркивал: он противостоит «всеобщему заговору карбонариев, радикальных уравнителей и революционеров всех мастей», которые принадлежат к «антихристианским сектам», «исповедуют так называемую философию Вольтера и прочих» и мечтают ниспровергнуть «не правительства, а саму Религию Спасителя». И победить этот «мировой заговор» могли только монархи, которых «сам Господь поставил во главе народов» и которые не будут «склонять голову перед этой сатанинской властью, все время растущей и все больше открывающей свое истинное лицо»546.
Практическими последствиями этих деклараций стали вторжения австрийских войск в Неаполь и Пьемонт, где они сравнительно легко разбили революционные отряды, а также длительная и тяжелая кампания французских войск в Испании в 1823 году, завершившаяся массовыми репрессиями и казнями революционеров. Характерно, что каждый раз Александр I настойчиво предлагал использовать русскую армию для подавления этих революций: лишь совместные усилия других европейских дипломатов отговорили его в 1821 году от ввода русских войск в Италию.
Можно справедливо заключить (как часто делают историки), что Александр I поддался коллективному страху перед революцией, на чем умело сыграл Меттерних, так что внешнеполитическая позиция царя в первой половине 1820‑х годов прежде всего была на руку австрийским интересам, но зачастую очень сильно расходилась с выгодами самой России. Это очевидно на примере отношения Александра I к греческому восстанию 1821 года – в этом случае сохранились даже свидетельства, восходящие лично к Александру I, который говорил: «Ничто, казалось бы, не могло более быть в моих интересах, в интересах моего народа, в соответствии с мнением моей страны, чем религиозная война против Турции, но я заметил в волнениях в Пелопоннесе признак революции и остался в стороне»547.
Но можно сформулировать и по-другому: Александр I едва ли не с самого начала и до конца своего царствования последовательно боролся с одним и тем же явлением, которое характеризовалось через его проявления в виде преступного насилия, эскалации войн, нарушения международных договоров и т. д. Противодействовать этому должна была система коллективной безопасности в Европе (о которой царь задумывался уже в 1802–1804 годах), воплощенная начиная с 1815 года в виде деклараций Священного союза и в попытках оформить гарантии «всеобщего европейского союза» на рубеже 1810–1820‑х годов. При этом, по мнению А. В. Чернова, конгресс в Троппау был шагом вперед по пути воплощения «всеобщего союза», поскольку интервенция в государства, «зараженные революцией», должна была осуществляться с коллективной санкции как результат переговоров с участием всех заинтересованных сторон, а коллективность – обеспечить то, что вмешательство не будет использовано какой-либо одной из держав в своих целях548 (в этом можно усмотреть некоторую победу над линией Меттерниха, который настаивал на односторонней интервенции австрийских войск в Италию). Сам же принцип охраны «законного суверенитета» от угроз революции, ради чего предпринималась интервенция, отсылал к записке Ансильона, развитие идей которой можно видеть в последующих проектах Каподистрии, одобренных царем. В Троппау не хватило только завершающего шага для окончательного оформления «всеобщего союза» – принятия «гарантийного акта», в котором подписавшие его страны обязывались бы соблюдать как территориальные границы, так и «законный порядок во внутренних установлениях друг друга». Проект такого акта был утвержден Александром I 5/17 декабря 1820 года и представлен русской стороной своим союзникам549, но решительно отвергнут Англией и Францией.
Таким образом, построение системы коллективной безопасности, о которой мечтал Александр I, так окончательно и не было завершено. И цель, и смысл этой системы заключались в предотвращении «навсегда» конфликтов в Европе, что рассматривалось царем как абсолютная ценность – даже если ее поддержание противоречило конкретным «сиюминутным» интересам отдельных стран и самой России.