Страница 54 из 69
Через две недели, непосредственно перед началом в Троппау важнейших переговоров, Каподистрия развил свои мысли в записке к Александру I от 5/17 октября 1820 года. По его мысли, конгресс должен был продемонстрировать единство перед лицом революции – «этого врага всех народов и всех правительств». Он вновь указал на «антинаполеоновские» договоры марта 1815 года в качестве прецедента того, чтобы «выступить с оружием в руках против революции и стремиться победить ее, какова бы ни была страна, где революция уничтожает установленный всеобщим союзом порядок». При этом необходимо было учитывать мнение, что революции в Испании, Португалии и Неаполе стали возможными из‑за слабости абсолютной власти, а потому в этих странах требовалось разумное применение либеральных принципов, как это случилось во Франции после Реставрации. Наконец, преодоление революционного кризиса должно было послужить толчком к новому институциональному развитию «всеобщего союза» на принципах Акта 14/26 сентября 1815 года, а именно к принятию нового кодекса международного права, «который являлся бы подлинным воплощением заветов верховного законодателя всех христианских народов»541. Нельзя не отметить здесь, насколько подобная идея опережала время, поскольку принятие международных кодексов, обязательных для исполнения всеми государствами, стало возможным только в XX веке.
Итак, не отказываясь ни от либеральных в своей основе политических идей, ни от их религиозных обоснований ссылками на дух христианства, Каподистрия (а с ним и Александр I) приложили все усилия, чтобы на конгрессе в Троппау принять соглашение о возможности вооруженной интервенции союзников на территорию любой европейской страны, где происходит революция (или даже распространяется ее угроза). Это соглашение было оформлено как «Троппауский протокол» (das Protokoll von Troppau) от 7/19 ноября 1820 года, на который неоднократно ссылались историки как на «образец мировой реакции».
В рамках анализа, предпринятого в данной статье, этот протокол рассматривается как прямое развитие той концепции коллективной безопасности, которую заложили более ранние декларации Священного союза. А именно: в Троппау была решена проблема, явно не предусмотренная Актом 14/26 сентября 1815 года: как должна реагировать система безопасности, если внутри одной из стран союза произошли революционные изменения? Что делать, если одна из «братских» монархий сдалась на милость революции – этому эсхатологическому врагу, снова и снова «возрождающемуся Наполеону»?
Троппауский протокол давал четкий ответ: 1) считать такое государство временно исключенным из союза; 2) не признавать при этом «совершенные путями незаконными» перемены в этом государстве; и, следовательно, 3) «употреблять для его возвращения в среду союза предварительно дружеские усилия, а затем принудительную силу, если употребление этой силы оказалось бы неизбежным». Подчеркнем, что последнее напрямую обусловлено в протоколе той угрозой безопасности другим странам, которая исходит от государства, где произошла революция542.
Обратим внимание на своего рода «медицинский дискурс» в данном преломлении концепции безопасности: революция отождествляется с болезнью (этот дискурс, впрочем, был заметен и в более ранних документах эпохи и особенно четко виден в манифесте Александра I от 1 января 1816 года). Методом ее лечения тогда выступает отсечение «больного члена организма», чтобы не заразить остальных. Характерно, что, согласно манифесту от 1 января 1816 года, революцией был болен не отдельный человек, но целый народ (имелся в виду французский), который определялся как «буйный, мятежный» и которого могло спасти лишь «смирение и осознание своей вины перед Богом». В роли же «спасителей» выступали войска союзников, что давало тогда дополнительные обоснования для продолжения оккупации Франции (она была нужна, согласно манифесту, не в политическом смысле, а чтобы полностью свершилось во Франции «покаяние и исправление нравов»)543.
Троппауский протокол дальше развивал эти методы «оперативной хирургии» в отношении революционных стран: отсечь больной член, который угрожал другим, применяя при этом «принудительные», то есть военные, меры и полагая, что именно они позволят «восстановить порядок». Характерна также преамбула протокола – в ней, как и в предыдущих документах Священного союза, говорилось о движении к «царству правды и закона под покровом христианской нравственности и просвещенного управления», к «счастливому и мирному развитию цивилизации», но для этого сначала необходимо «предупредить дальнейшее развитие зла, угрожающего общественному строю»544.
С точки зрения Александра I, «возвращение зла», о победе над которым он, казалось бы, раз и навсегда уже торжественно объявил всему миру 1 января 1816 года, означало возобновление «борьбы с возрожденным Наполеоном» во имя всеобщей безопасности и мира. Отличием, однако, от кампании 1815 года было то, что в роли противника теперь выступали уже не какая-то отдельная страна или народ, а прежде всего идеи и символы революции, а также невидимые, но скоординированные между собой вездесущие заговорщики, которые их распространяли.