Страница 34 из 69
Екатерина в основном и придерживалась этой позиции. Вместо того чтобы цензурировать неугодное произведение, распространение которого, вероятно, было труднее предотвратить, если оно вышло за границей, Екатерина сначала сама бралась за перо, если видела ущерб репутации империи или взгляды, которые не могли соответствовать ее собственным. В 1768 году в Париже вышло описание аббата Жана Шаппа д’Отроша (1728–1769) научной экспедиции в Сибирь по случаю предстоящего прохождения Венеры летом 1761 года. Автор рисовал в нем образ России как варварской страны и нашел в этом большой отклик у европейской публики. Издание, богато снабженное гравюрами, оперативно переиздавалось и переводилось373. Екатерина составила подробное опровержение, которое в 1770 году было впервые опубликовано под именем ее доверенного лица, княгини Екатерины Романовны Дашковой (1743–1810)374.
Совершенно иначе представлялось императрице положение в 1790 году после публикации путевых записок Радищева: она тщательно прочитала «Путешествие» и во время чтения сделала множество пометок на полях375. Согласно ее вышеприведенным строкам о цензуре, произведение было, очевидно, уже предметом не «градского чиноправления», а, при изменившихся условиях, «преступлением». Книга, как ее понимала Екатерина, была прежде всего покушением на «спокойствие», то есть в первую очередь на внутреннюю безопасность империи и позицию Екатерины как ее правительницы. Критика условий Российской империи, выраженная в путевых записках, с точки зрения провозглашенных государственных целей ставила под сомнение легитимность правления Екатерины. Иными словами, недостаточная защищенность личности в различных сферах жизни в описании Радищева превратилась в угрозу безопасности государства и его представителей. Литературное преломление сложных взаимодействий между различными видами не-/безопасности и их конкретными общественными проявлениями указывало на необходимость ограничения абсолютной власти, чтобы в конечном счете можно было повысить индивидуальную безопасность всех. При том, что свобода личности и произвол как угроза ей были у Радищева первостепенной темой, он также затрагивал на историческом примере Новгорода проблему угрозы групповой свободе (народов), а следовательно, и проблему коллективной безопасности.
Критика Радищева чаще всего понималась либо как предостережение о необходимости устранить описанные злоупотребления через реформы, либо как призыв к бунту или революции. К какому из прочтений склонялись заинтересованные читательницы и читатели, зависело раньше нередко от политически мотивированных познавательных интересов. Если – как уже было отмечено во введении – российскому правительству в XIX веке в основном и удавалось предотвратить распространение переиздания «Путешествия» в Российской империи, то существование произведения отнюдь не было забыто. Однако его исследование было затруднено. Лишь в XX веке условия коренным образом изменились: в архивах и рукописных собраниях были найдены дополнительные источники биографии Радищева и ранее неизвестные рукописи «Путешествия», с помощью которых удалось прояснить многие детали. Они также составляют основу эталонного в настоящее время издания «Путешествия» 1992 года376, подготовленного В. А. Западовым, которое заменило издание текста в рамках большого академического собрания сочинений Радищева 1938–1952 годов377.
В поисках предтеч революционного движения советские исследования с энтузиазмом обращались к Радищеву и его творчеству, видя в нем героического революционера, «сына народа», обличавшего крепостничество и угнетение378. Подобное относилось и к другим историографическим и литературоведческим школам, работавшим при сравнимых исторических предпосылках и сходных идеологических установках379. В исследованиях, ориентировавшихся на западную традицию, напротив, подчеркивалось, что Радищев при всей критике окружающей действительности все же скорее склонялся к реформам380.
Такая противоположность позиций отражала в XX веке различные политические обусловленные познавательные интересы, вытекавшие из системной конкуренции между буржуазным Западом и коммунистическим Востоком381. Звучали, впрочем, и голоса, которые находили в творчестве Радищева свидетельства как позиции революционера, так и интерпретации реформиста и оценивавшие это как двойственность382. Подобная противоречивость, по мнению Западова, разрешима, если принять во внимание рост революционного оптимизма не названного по имени путешественника у Радищева383.
Проблемы интерпретации четко обозначил берлинский историк Петер Хоффман, последовательно писавший о Радищеве с начала пятидесятых годов XX века в рамках своей деятельности в Университете имени Гумбольдта, а также в исторических институтах Академии наук ГДР. Как итог своих многолетних исследований Хоффман представил в 2010 году биографию, в которой он с учетом контекста возникновения произведений Радищева пересмотрел некоторые старые оценки. Работа включает историографический очерк и учитывает при этом специфические условия, в которых приходилось работать ученым при советской власти384. В российском литературоведении и историографии в последнее время Радищеву уделяется сравнительно немного внимания385. В сборнике, изданном Н. Д. Кочетковой, представлена общеевропейская перспектива386; встречается интерпретация «Путешествия» как пророчества о гибели Российской империи387; О. И. Елисеева представила общий биографический очерк для широкого круга читателей388. Если в фокусе оказывается лирика Радищева, прежний маркер революционера, похоже, более не подходит. Его скорее причисляют к «рыцарям Просвещения»389, что, в свою очередь, напоминает борца за свободу, каким он воспринимался в процитированных в начале «Грейфсвальдских новейших критических новостях» и, тем самым, по крайней мере в глазах части современной ему публики. С точки зрения личной или коллективной не-/безопасности роман до сих пор не рассматривался.