Страница 33 из 69
Часть II. Идеологии и идеи
Майке Зах
«Изливается яд француской»
2 октября 1790 года в сороковом номере «Грейфсвальдских новейших критических новостей» (Greifswalder Neueste critische Nachrichten) среди объявлений о книгах и сообщений о назначениях можно найти следующую заметку: «Коллежский советник Российской империи и директор таможенного ведомства господин Радищев в Санкт-Петербурге недавно в своей частной типографии выпускал еженедельно сочинение о свободе человека, в котором он призывал российскую нацию обратить внимание на пример французской нации и одновременно выступал против фаворитов. Но он сам потерял из‑за этого свободу»360.
Упомянутое здесь произведение – это «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева (1749–1802), которое автор в ранней версии представил невнимательному цензору и после дальнейших дополнений опубликовал самостоятельно. Именно этой книгой он вписал себя в (литературную) историю как радикальный философ русского Просвещения и предшественник русской интеллигенции, иногда Радищев также причисляется к русскому сентиментализму361. После процесса против автора и вынесения смертного приговора, который в конечном итоге был заменен ссылкой, правительству Екатерины II (1729–1796) и ее преемникам в значительной степени удалось подавить распространение произведения362. Вплоть до революции 1905 года, года первого полного русского переиздания в самой России, оно официально оставалось под запретом363. Лишь во второй половине XIX века Александру Ивановичу Герцену (1812–1870) в западноевропейской эмиграции впервые удалось вновь издать книгу на русском языке364.
Была ли у анонимного автора365 процитированных строк, представляющих первое опубликованное упоминание «Путешествия» Радищева за границей, возможность самому заглянуть в книгу, прочитать выдержки в копии или, может быть, лишь понаслышке знать о ее содержании, вряд ли можно установить однозначно. Если взять в руки само произведение, «свободу человека» можно там понимать как синоним «защиты/безопасности личности от произвола». Радищев на различных примерах показывает отсутствие личной безопасности прежде всего среди крестьянского сельского населения, но также и представителей других слоев в современной ему России, – государство не только не обеспечивало ее, но даже представляло для нее угрозу.
Однако небольшая газетная заметка важна еще по одной причине: очевидная новостная ценность сообщения фиксирует, что тут произошло нечто, представлявшее собой в глазах автора сообщения и заинтересованной публики цезуру. Это событие ознаменовало явное изменение прежней либеральной интеллектуальной атмосферы в поздний период правления Екатерины II. Ибо, будучи великой княгиней, она идентифицировала себя с европейским Просвещением, а впоследствии сознательно представляла себя просвещенной правительницей.
Такая саморепрезентация следовала стратегии легитимировать ее власть, не основанную на династических притязаниях, после убийства Петра III (1728–1762) и утвердить ее даже после наступления совершеннолетия ее сына Павла (1754–1801). Особенно явно подход Екатерины, ее полемика с просветительскими трудами о государстве и праве, их применение или сознательная адаптация к российскому случаю прослеживаются в начале ее правления в «Наказе» Уложенной комиссии 1767 года. Цели государства, определенные и провозглашенные ей там, можно понимать как пакет социально-экономических и правовых гарантий безопасности для населения. Они включали в себя «благополучие» (prospérité), «славу» (gloire), «блаженство» (félicité) и «спокойствие» (tranquillité)366.
Эти постулаты, но прежде всего «спокойствие», составляли существенные предпосылки для внутренней безопасности государства и, тем самым, также для самой монархини, которая пришла к власти благодаря перевороту и сознавала свою уязвимую позицию.
При своем правлении Екатерина II стремилась также изменить образ произвола и деспотии, который сопровождал восприятие России в глазах западных наблюдателей с момента радикальных реформ Петра I. В соответствии с влиятельным трудом барона де Монтескьё (1689–1755) «О духе законов» (1748) российская правительница обосновала необходимость неограниченной власти географической протяженностью России, которую она, в отличие от восточных государств, назвала европейской страной367. Монархическая власть должна была быть строго связана правом и законом, форма правления – ориентироваться на принципы Просвещения и тем самым стать по-настоящему просвещенной «законной монархией»368.
Одновременно Екатерина пыталась привлечь элиты империи к активному соучастию в политике. В этой связи она инициировала образовательные реформы и сама посвящала себя разнообразной писательской деятельности, к которой поощряла и своих подданных369. Она покровительствовала искусствам и наукам, которые служили для нее важными средствами символической коммуникации при дворе и в ее салоне370.
В январе 1783 года было даже разрешено создание ранее отсутствовавших частных типографий371. Из этого в перспективе возникла проблема цензуры. Однако, принимая во внимание свои усилия открыть науке и литературе новые возможности развития, Екатерина в 1767 году в своем «Наказе» еще высказывалась сдержанно:
Запрещают в самодержавных государствах сочинения очень язвительные, но оные делаются предлогом, подлежащим градскому чиноправлению, а не преступлением; а весьма беречься надобно изыскания о сем далече распространять, представляя себе ту опасность, что умы почувствуют притеснение и угнетение; а сие ничего иного не произведет, как невежество, опровергнет дарования разума человеческого и охоту писать отнимет372.