Страница 32 из 69
Мы не можем здесь в полном объеме и во всех подробностях рассмотреть и представить высказывания и оценки Марии Павловны обо всем, что последовало после восстания декабристов, – обо всех аспектах работы Следственной комиссии, суда, создания III Отделения и действий Николая I во всех этих областях; как было сказано вначале, учитывая обилие имеющегося материала, этим еще предстоит заняться в рамках одного из будущих исследовательских проектов. Поэтому в данной статье зафиксирован только один вывод, сделанный после изучения ограниченной выборки источников, – о том, что для Марии Павловны было главным в политике безопасности и в чем заключались ее рекомендации в адрес Николая I: она считала важным привлечь и удержать на стороне царского дома главный, высший слой общества, дворянство, которое теперь, будучи вовлечено в восстание декабристов, оказалось скомпрометировано и де-факто стало угрозой безопасности. Также было важно противодействовать испытываемому дворянством сочувствию к обвиненным и осужденным участникам восстания (их собственным сыновьям и родственникам), чтобы оно не распространилось и не стало крайне опасным. Этой цели должен был служить судебный процесс, который, по мнению Марии Павловны, следовало провести публично и быстро:
Печальнее всего на свете, что из‑за такой смеси злодеяний и интересов нельзя разделить одних родных от других. В столь серьезных обстоятельствах весьма желательно, чтобы все, что касается расследований, проводилось быстро и открыто: гласность, используемая для указания на срочность дела, была оценена весьма разумными людьми как средство успокоить общественность и показать суть взглядов и намерений злоумышленников353.
С этой точки зрения следовало, по ее словам, также рассмотреть возможность внесения «желательных улучшений» в государстве – «améliorations désirables et possibles», как их назвала Мария Павловна; однако важно было избежать впечатления, что за ними на данный момент стоит слабость354.
Мария Павловна дала понять, что то, что с ее точки зрения можно было бы назвать «реинтеграцией» элиты, было непростой задачей: в письме от 22 июля 1826 года она сама призналась, что на тот момент ей было трудно выносить общество русских соотечественников, не входивших в круг ее знакомых. В отношениях царила напряженная атмосфера, осложненная и обремененная вовлеченностью государства и царского дома:
Осмелюсь вновь признаться вам, дорогая матушка, что общество моих соотечественников, которых я не весьма хорошо знаю, на данный момент мне в тягость: чем серьезнее обстоятельства, чем больше они затрагивают государство и наш дом, тем у одних появляется больше любопытства, а у других желание доказать свою преданность доводит до того, что они боятся даже говорить об этом355.
О Николае она писала 28 января 1826 года:
Я сочувствую Николаю из‑за суровости приговоров. Он вынужден выносить их с самого начала своего пребывания на троне, который он не стремился и не хотел занимать, – последнее будет навсегда служить к его славе356.
А в июне 1826 года она вновь жалела его в связи с приведением приговоров в исполнение:
Я сочувствую Николаю, насколько это возможно. Его положение во всем этом не есть ни приятное, ни легкое, и ему необходимо Божье благословение357.
С другой стороны, она также видела потенциал для новой правовой культуры в России, начало новой эры как результат осмысления того кризиса, которым было восстание. По ее мнению, эта новая правовая культура должна отличаться новой информационной политикой в отношении подданных:
Я представляю себе, какое впечатление произведет внутри страны печатная публикация материалов Следственной комиссии: это как начало новой эры для государства, однако без сомнения для того, чтобы извещать подобным образом подданных о случившемся, имелись основания358.
В перспективе здесь стоило бы изучить всю переписку, касающуюся высказываний Марии Павловны и других действующих лиц из ближайшего окружения императора, чтобы понять, как они обосновывали и оценивали весь спектр тех мер, которые были приняты после восстания декабристов; ведь именно то, как отреагировал на это событие Николай, не только стало предметом споров в историографии, но и – если взять в качестве примера создание III Отделения – по сути, легло в основу его репутации автократа359.
Целью данной статьи было показать, как в ближайшем окружении императора проходило осмысление переломного события – восстания декабристов 1825 года – с точки зрения культуры и политики безопасности. Для этого была использована ограниченная выборка из частных писем Марии Павловны к Марии Федоровне, то есть сестры Александра I и Николая I к их матери. В какой степени эта переписка повлияла на политику Николая, может показать дальнейшее изучение данного вопроса в рамках последующих статей, а в качестве результата проведенного здесь предварительного анализа можно выделить два основных момента, выраженные в следующих ключевых словах: Во-первых, доверие. Значительная часть переписки заключалась, с одной стороны, в том, что Мария Павловна занималась сбором фактов для самой себя. С другой стороны, по мере накопления информации переписка стала отражать процесс осмысления того, что она считала радикальным подрывом доверия и по поводу чего, очевидно, глубоко переживала. Впечатление, которое этот кризис доверия произвел на Марию Павловну, и субъективно испытываемое ею в результате чувство неопределенности объективно усиливались целым рядом факторов: принцесса была отрезана от актуальной информации и не знала всей подоплеки; заговорщики и их семьи были членами именно того привилегированного, доверенного общества, которое сложилось при императорском дворе; заговорщики были высокопоставленными военными, то есть именно теми, кому в первую очередь была доверена роль защитников и гарантов государства и правящей династии; особенно гнетущим для Марии Павловны стало осознание того, что заговор уходит корнями в прошлое и, более того, должен был быть направлен против почитаемого и любимого ею брата Александра I, смерть которого стала для нее потрясением и также требовала осмысления.