Лепестки Любви

Поляна встретила нас тишиной. Она была залита оранжевым светом — солнце уходило за горизонт, оставляя после себя длинные тени и золотистые отблески на листьях деревьев. Камень стоял в центре — старый, тёмный, покрытый мхом. На его поверхности были вырезаны символы, которые мерцали в угасающем свете дня, словно живые.

Вокруг собрались кицуне. Молодые и старые. Солдаты и старейшины. Дети и матери. Они стояли полукругом, держа факелы, и их огни мерцали в вечернем воздухе, отбрасывая длинные танцующие тени. Я чувствовала на себе их взгляды. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с настороженностью. Дети шептались, показывали пальцами. Я слышала обрывки фраз — «человек», «помолвка», «неужели» — но не разбирала слов.

Ён стояла у камня. В длинном тёмном платье, с седыми волосами, собранными в низкий пучок. В руках она держала небольшую деревянную чашу, из которой поднимался пар — пахло травами, мёдом и чем-то ещё, горьковатым, терпким. Я чувствовала этот запах даже через расстояние. Он заполнял воздух, окутывал поляну, смешивался с дымом факелов.

— Клан Чхонхо, — сказала она. Голос был ровным, но я слышала в нём силу — древнюю, непоколебимую. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз двух сердец.

Она посмотрела на меня.

— Хан Сора, ты добровольно вступаешь в этот союз?

— Добровольно, — сказала я.

— Ли Чанхо, ты добровольно вступаешь в этот союз?

— Добровольно, — сказал он.

Ён кивнула.

— Тогда подойдите.

Мы подошли к камню. Я чувствовала его холод — он проникал через подошвы обуви, поднимался по ногам, добирался до самого сердца. Камень дышал. Я чувствовала это — пульсацию, ритм, который совпадал с биением моего сердца.

— Положите руки на камень, — сказала Ён.

Я положила свою ладонь на холодную поверхность. Камень был шершавым, покрытым трещинами и углублениями, в которых скопился мох. Чанхо положил свою руку сверху. Его ладонь накрыла мою — тёплая, надёжная, живая.

— Клянётесь ли вы быть вместе? — спросила Ён. — В радости и горе. В мире и войне. В жизни и смерти?

— Клянусь, — сказал Чанхо.

— Клянусь, — сказала я.

Камень засветился.

Сначала я подумала, что это отблеск факелов. Но свет был другим — тёплым, золотистым, живым. Он поднимался из глубины камня, из тех трещин, где скопился мох, из тех символов, что были вырезаны на его поверхности.

Я почувствовала, как тепло разливается по пальцам, поднимается выше — по запястьям, по рукам, по плечам. Оно было приятным, мягким, словно кто-то обнял меня изнутри. Я чувствовала его — и чувствовала, как в ответ отзывается его рука.

Свет обвивал наши руки, переплетал пальцы, соединял ладони. Я видела золотые нити — тонкие, почти невидимые, но реальные. Я чувствовала их на своей коже.

— Клятва принята, — сказала Ён.

И мир вокруг меня изменился.

Тонко. Едва заметно. Будто что-то щёлкнуло внутри. Будто часть меня теперь принадлежала ему — и он принадлежал мне. Я чувствовала его — его дыхание, его тепло, его сердце, которое билось в такт с моим.

— Теперь ты — моя, — сказал он.

— А ты — мой, — сказала я.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, краем губ. Я улыбнулась в ответ. Слёзы потекли по щекам — я не вытирала их.

Вокруг зааплодировали. Кто-то крикнул «Слава главе!». Дети засмеялись, захлопали в ладоши. Старейшины, те, кто смотрел с надеждой, заулыбались.

Я сжала его руку.

— Мы справимся, — сказала я.

— Справимся, — повторил он.

Но я видела, что он смотрит не на меня. Он смотрел на Хо.

Тот стоял у края поляны, в тени деревьев, скрестив руки на груди. Он смотрел на нас с ненавистью — холодной, въедливой, живучей. Его хвост был прижат к ногам, уши прижаты к голове. Он был в ярости. Но он молчал.

— Я не хочу думать о нём сейчас, — сказала я.

— Знаю, — сказал он. — Но мы должны.

— Потом, — сказала я. — Сначала — мы.

Я перевела взгляд на небо.

Солнце садилось за горизонт, оставляя за собой оранжевые и пурпурные полосы. Небо горело — такое же золотистое, как свет камня. Такое же живое.

Впереди — арбитраж.

Впереди — война.

Впереди — жизнь.

Я взяла Чанхо за руку и сжала её. Его пальцы ответили.

Мы справимся.

Должны.