Страница 15 из 71
Комната качнулась. Кружка осталась на столе, чай в ней дрогнул тёмной горячей водой. Я дошла до окна, но не отодвинула штору. Просто остановилась рядом, глядя на ткань перед собой.
Тонкая преграда.
Смешная.
Бесполезная.
Как дверь магазина.
Как домофон.
Как мои попытки убедить себя, что я справлюсь.
— Я хочу, чтобы это закончилось, — сказала я.
Голос прозвучал тихо.
Почти ровно.
Но внутри что-то уже ломалось.
Я вцепилась пальцами в край подоконника.
— Я не хочу бояться выходить из дома. Не хочу думать, что из-за меня могут тронуть Дашу. Не хочу вздрагивать от каждого сообщения. Не хочу помнить… всё это.
Голос дрогнул.
Я зажмурилась.
Не сейчас.
Только не сейчас.
Не перед ним.
Я не хотела плакать при Вельском. Слёзы делали меня маленькой. Беспомощной. Такой, какой Рогов и его люди хотели меня видеть.
Мышкой.
Но тело снова предало.
Горло сжалось, дыхание стало рваным, а слёзы всё равно выступили на глазах.
Я отвернулась сильнее.
И в следующую секунду почувствовала его за спиной.
Он подошёл тихо.
Почти бесшумно.
Не коснулся сразу.
Сначала просто остановился рядом — так близко, что я почувствовала его тепло сквозь воздух.
Потом его руки легли мне на плечи.
Тяжёлые.
Большие.
Осторожные.
Не удерживали.
Не прижимали.
Просто были.
Я вздрогнула всем телом.
Он не убрал руки.
— Тише, — сказал он низко.
Одно слово.
И в нём не было приказа.
Только что-то глухое, сдержанное, почти злое.
Не на меня.
На то, что меня до этого довело.
Я должна была отстраниться.
Должна была сказать: не трогайте.
Должна была вспомнить лифт, его рот, его пальцы, то, как моё тело предательски ответило.
Но я не отстранилась.
Стояла у окна, зажмурившись, и чувствовала его ладони на плечах.
Сначала страх стал острее.
Потом тише.
Не исчез.
Просто перестал быть одиноким.
Это было неправильно.
Опасно.
Нельзя было доверять человеку только потому, что другие боялись его сильнее.
Нельзя было искать покоя в руках мужчины, который сам назвал цену.
Нельзя было позволять себе это облегчение.
Но я позволила.
На несколько секунд.
Может быть, на минуту.
Я не знала.
Его большой палец чуть двинулся по ткани моей кофты.
Едва заметно.
Почти случайно.
И от этого простого движения у меня болезненно сжалось в груди.
Я боялась его.
И в то же время рядом с ним впервые за эти дни могла вдохнуть глубже.
Это путало.
Ломало.
Злило.
И тянуло куда-то, где я ещё не была готова оказаться.
⸻⸻⸻⸻
Дмитрий
Он не был готов к её слезам.
К страху — да.
К истерике — тоже.
К злости, упрямству, попытке выгнать его из квартиры, обвинить, поставить между ними стену из холодных слов — ко всему этому он был готов.
Но не к тому, как она стояла у окна, тонкая, бледная, с пальцами, вцепившимися в подоконник, и пыталась не плакать.
Именно пыталась.
Это выбило хуже, чем если бы она рыдала в голос.
Слёзы он не любил.
Не верил им.
Слишком хорошо помнил, как Лера плакала, сидя на полу его кабинета, прижимая руки к лицу. Как говорила, что всё не так, что он не понял, что она ошиблась, что любит только его.
Слёзы тогда текли красиво.
Правильно.
Вовремя.
Женщины часто плакали вовремя.
Когда нужно было разжалобить.
Смягчить.
Заставить мужчину почувствовать себя виноватым даже тогда, когда виноватым был не он.
Дмитрий давно решил: слёзы — тоже инструмент.
Такой же, как улыбка.
Как дрожащий голос.
Как взгляд снизу вверх.
И всё же София не смотрела на него.
Не просила.
Не тянулась.
Не пыталась использовать.
Наоборот.
Она изо всех сил сдерживалась.
Как будто плакать при нём было ещё одним поражением.
Он должен был остаться на месте.
Должен был дать ей расстояние.
Холод.
Контроль.
Всё, что умел.
Вместо этого подошёл.
Потому что не смог смотреть, как она дрожит.
Потому что её плечи казались слишком хрупкими под его руками.
Потому что впервые за долгое время ему захотелось не обладать.
Не требовать.
Не брать.
А просто остановить её падение хотя бы на минуту.
Плохая идея.
Опасная.
Слишком дорогая.
Он знал.
И всё равно положил руки ей на плечи.
⸻⸻⸻⸻
Я не знала, сколько мы так стояли.
Может, несколько секунд.
Может, дольше.
В квартире было тихо. Только старый холодильник гудел на кухне, где-то за стеной сосед передвинул стул, и в кружке на столе остывал чай.
Вельский стоял за моей спиной.
Близко.
Слишком близко.
Но не двигался дальше.
Не пытался развернуть меня к себе.
Не наклонялся.
Не касался губами виска.
Просто держал ладони на моих плечах, будто напоминал телу: я здесь, стой, не падай.
И от этого было почти невыносимо.
Потому что я не знала, как называть то, что чувствую.
Страх — да.
Это было просто.
Он опасен. Он слишком сильный. Слишком уверенный. Слишком легко вошёл в мою квартиру и стал в ней центром тяжести.
Но было ещё что-то.
Тёмное.
Тёплое.
Постыдное.
Не желание даже.
Нет.
Скорее тяга.
К его спокойствию.
К его силе.
К тому, что рядом с ним мир становился не добрее, не безопаснее, но понятнее: если опасность есть, он её видит; если кто-то угрожает, он не отворачивается; если я дрожу, он не делает вид, что не заметил.
Я ненавидела себя за это чувство.
Но оно было.
Вельский убрал руки первым.
Медленно.
Не резко.
Будто давал мне время снова привыкнуть к собственному телу без его тепла.
Я сразу почувствовала холод.
И это тоже было неправильно.
— Это закончится, — сказал он.
Я не обернулась.
— В течение нескольких дней Рогов забудет о твоём существовании навсегда.
В голосе не было угрозы.
Именно поэтому она там была.
Я повернулась к нему.
— Навсегда?
— Навсегда.
Мне захотелось поверить.
Очень.
Так сильно, что стало страшно.
— Что вы сделаете?
— Решу проблему.
— Это не ответ.