Страница 6 из 63
3 глава
Когда меня везут обратно в манор Ёнов, начинается дождь.
Он стучит по крыше носилок, по черепичным крышам, по плечам носильщиков. Я отодвигаю занавеску и смотрю, как капли расползаются тёмными пятнами по серому камню улиц. Сеул пахнет иначе под дождём не пылью, а мокрой землёй и древесным дымом.
Я ничего не чувствую.
Точнее чувствую слишком много. Так много, что внутри становится тихо.
Я не пролила чай.
Я нарушила сюжет. В первой же сцене. И, он. И Хван. Он смотрел на меня. Не на Суён. На меня…
Это плохо.
Это очень плохо.
В моей голове крутятся куски сюжета, как испорченная киноплёнка. Если он не влюбится в Суён в этой сцене, что будет в третьей серии? В третьей серии Суён случайно встречает принца в чайном павильоне, и он узнаёт её, её платочек, который она оставила, её испуганные глаза… Канон строится на этом первом, неудачном для Хварин, эпизоде. А я его сломала.
Я не злодейка. Я не унизила её. Я разлила чай на себя. Я подарила Суён платок. Я извинилась перед королевой…
И теперь сценарий должен идти по-другому. И я не знаю, как.
— Агасси, — слышу я голос Сори снаружи, сквозь стук дождя. — Мы дома.
Носилки опускают. Я выхожу.
Манор Ёнов большой. Я этого утром не заметила, потому что мне было не до того. Сейчас я вижу двор за двором, павильон за павильоном. Главное здание с приёмной залой. Жилые постройки. Сад с прудом. Каменный мостик. Беседка для чаепитий. Я где-то читала, что у министров эпохи Чосон были такие дома на тридцать-сорок комнат, с десятками слуг.
Сори ведёт меня внутрь.
— Госпожа, господин ваш отец вернулся раньше вас, — говорит она тихо. — Он велел, чтобы вы пришли к нему, как только вернётесь.
Я останавливаюсь посреди двора.
Дождь капает мне на причёску, на воротник, на испорченную чхима. Я не двигаюсь.
— Что? — спрашиваю.
— Господин ваш отец, агасси, — повторяет Сори. — Велел, чтобы вы пришли к нему.
Ён Санмин. Министр.
Он узнал. Конечно, узнал. Он был на банкете. Видел всё.
Я закрываю глаза на секунду.
— Хорошо, — говорю. — Идём.
Я не должна показывать страх. Я не должна показывать, что я не Хварин. Хварин боялась отца, но никогда, никогда не признавалась в этом никому, кроме себя. У неё была в этом гордость. Я попробую так же.
Я не справлюсь. Я знаю, что не справлюсь. Но мне больше ничего и не остаётся.
Кабинет министра Ёна в главном здании, в дальнем крыле, за тремя дверями. Сори оставляет меня у последней. Кланяется. Уходит почти бегом, будто боится остаться слишком близко.
Я стою у двери. Слышу шорох изнутри кто-то перекладывает бумаги.
— Войди, — говорит низкий мужской голос.
Я открываю дверь.
Комната длинная, с низким потолком, с книжными полками от пола до балок. На полках свитки, переплетённые шёлковыми лентами. На полу мягкий тёмно-синий ковёр. У дальней стены, перед окном, на низком возвышении, за низким лаковым столом сидит он.
Я узнаю его сразу. Хотя в дораме его играл шестидесятилетний актёр с лысиной, а этот старше пятидесяти, с волосами, ещё чёрными, тронутыми сединой только на висках. Длинное узкое лицо. Тонкие губы. И глаза.
Глаза…
Я никогда в жизни не видела таких глаз. Не у актёра. Не на улице. Не во снах. Эти глаза, как два чёрных омута. Глубокие. Холодные. Совершенно спокойные.
И они смотрят на меня.
— Дочь, — говорит он. Голос низкий, ровный, почти ласковый. — Подойди.
Я подхожу. Делаю шаги, как лунатик. Останавливаюсь в трёх шагах от стола. Опускаюсь на колени не из почтения, а потому, что у меня ноги начинают подгибаться.
— Ниже, — говорит он.
Я кланяюсь. Лбом до пола.
—
Абоним
¹, — говорю я. Глухо, в ковёр.
— Подними голову.
Я поднимаю. Смотрю в эти чёрные омуты.
Он молчит. Долго. Изучает моё лицо. Я не отвожу глаз, я знаю, в дораме Хварин никогда не отводила глаз. Это была единственная её защита.
Внутри у меня всё сковывает от страха.
— На банкете сегодня, — говорит он наконец, — произошло нечто странное…
Я молчу.
— Ты пролила чай на свою одежду. Подарила свой платок безродной девице из какого-то провинциального уезда. И кланялась перед королевой так, словно ты в чём-то провинилась.
Он не повышает голоса. Не злится. Говорит ровно, как будто читает вслух доклад.
Это страшнее. Гораздо страшнее, чем крик.
— Объясни, — говорит он.
Я думаю. Быстро. Лихорадочно.
Что бы сказала Хварин? Хварин в каноне боялась отца, но не была дурой. Она бы выкрутилась. Она бы соврала.
— Абоним, — говорю я медленно, — у этой девушки, Чхве Суён есть кровное родство с правящим домом. Через её прабабку. Я не знала этого утром, но услышала шёпотом по пути на банкет кто-то из слуг королевы.
Я не помню, правда это или нет. По канону у Суён действительно была какая-то дальняя кровная связь, это потом сыграет роль. Но открывается это позже. Не во второй серии.
Я лгу с большим запасом и надеюсь, что лгу правдоподобно.
— И что? — спрашивает министр.
— Абоним, — я не отвожу глаз, — публично унизить её значило бы оскорбить эту кровь. Король стар, его наследник принц И Хван и его братья борются за расположение всех знатных домов. Сейчас не время делать врагов из тех, у кого, может быть, есть связи. Я… я думала, что лучше показать вежливость. Сделать её должницей дома Ёнов. Чем оскорблять её и через неё кого-то, чьего имени мы пока не знаем.
Министр молчит.
Я слышу собственный пульс в ушах. И стук дождя по узорной решётке окна.
Он наклоняет голову набок.
Чуть-чуть.
И впервые с того момента, как я вошла улыбается. Очень медленно. Очень слабо.
— Интересно, — говорит он. — Не помню, чтобы прежде ты так думала.
— Я росла и училась у вас, абоним, — отвечаю я. И сама удивляюсь, как ровно звучит мой голос.
Он смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом кивает.
— Хорошо. Может быть, ты и права. Может быть, я недооценивал тебя, Хварин.
Я не отвечаю.
— Иди, — говорит он. — Переоденься. И завтра утром приходи в этот же час. У меня будут к тебе поручения.
Я кланяюсь. Поднимаюсь. Иду к двери на дрожащих ногах, но ровно.
У самой двери его голос настигает меня в спину:
— Хварин.
Я оборачиваюсь.
— Этот платок, — говорит он, — что ты подарила девице Чхве. На нём была вышивка дома Ёнов?
— Да, абоним.
— Хорошо. Пусть знают.
Я кланяюсь снова. Выхожу. Закрываю за собой дверь.