Перерожденная Злодейка

22 глава

На пятый день за решёткой появляется Суён.

Я не сразу верю своим глазам. Я лежу, отвернувшись к стене, в той полудрёме-полузабытьи, в которую впадаешь от голода и холода, и слышу голоса в проходе. Стражник. И женский. Спокойный, ровный, с лёгкой простонародной протяжкой.

— …перед казнью её должны осмотреть. Таков порядок. Если смертница помрёт в камере от лихорадки раньше срока с кого спросят? С тебя, служивый. Не с меня. Пропусти, осмотрю и уйду.

— Не велено пускать.

— А помрёт раньше казни велено будет? Голову с тебя снимут за то, что преступница ушла от закона своей смертью. — Пауза. Звон монет. — Вот. На чай. Я быстро.

Решётка скрипит.

Я поворачиваюсь.

И вижу, Суён.

В простой серой одежде, с лаковым ящичком лекарки в руках, с убранными под платок волосами. Бледная. Осунувшаяся, будто сама не спала и не ела все эти дни. Но глаза, её глаза ясные, спокойные, твёрдые.

Стражник запирает за ней решётку.

— Кричать будешь заберу обратно, — бросает он и отходит в конец прохода, отворачивается. Ему заплатили, чтобы он не смотрел и не слушал. Он честно отрабатывает не смотрит и не слушает.

Суён опускается на солому рядом со мной. Ставит ящичек. И на одно мгновение, всего на одно, её спокойствие ломается. Она прижимает ладонь к моей щеке, и я вижу, как у неё дрожат губы.

— Живая, — шепчет она. — Алина. Живая.

— Живая, — говорю я. И не выдерживаю обнимаю её, тычусь лицом ей в плечо, и от неё пахнет травами и улицей, и волей, и жизнью, и я цепляюсь за этот запах, как утопающий. — Сун. Ты пришла. Ты пришла.

— Тихо. — Она гладит меня по спине, по голове, оглядываясь на стражника. — Тихо, тихо. Я лекарка, помнишь? Я тебя осматриваю. Давай руку пульс щупаю. Вот так. И говори тихо. У нас мало времени.

Она берёт мою руку, будто и вправду считает пульс, и под этим прикрытием, склонившись близко, быстрым шёпотом начинает говорить.

— Слушай. У меня всё готово почти. Я не сидела сложа руки эти дни, я носилась как угорелая. Слушай и запоминай, если со мной что-то случится, ты должна знать, что есть.

— Сун, если с тобой что-то…

— Молчи и слушай. — Её шёпот твёрдый, как железо. — Первое. Я нашла письмо. То самое, поддельное. Точнее не само письмо, а того, кто его писал. Писец твоего отца, господин Чо.

Я вздрагиваю.

— Чо?

— Чо, — кивает Суён. — Я следила за манором с того дня, как тебя забрали. И заметила: на третью ночь после твоего ареста из дома твоего отца тайно вывезли человека. Связанного. В крытой повозке. Я пошла следом пешком, через полгорода. Его привезли в загородный дом, заперли. Это был Чо. Твой отец прячет его. Убирает свидетеля. Понимаешь, что это значит?

— Это значит, — медленно говорю я, — что Чо знает. Что письмо подделал он. И отец боится, что он проговорится.

— Именно. — Глаза Суён горят. — Живой Чо, это доказательство твоей невиновности. Твой отец не убил его сразу, Чо слишком ценен, он умеет копировать любую руку, такого ещё поискать. Но и на свободе держать боится. Вот и спрятал. А я, я знаю где.

Она понижает голос ещё больше. Я чувствую, как у неё подрагивает рука теперь, рассказывая, она будто заново проживает страх.

— Я едва не попалась, Алина. Дважды. Когда шла за повозкой через город на меня обернулся возница, и я нырнула в подворотню, к нищим, и сидела с ними в грязи, пока они не проехали. А у загородного дома… там стража. Двое у ворот, один обходит вокруг. Я лежала в канаве за оградой полночи в холодной воде, не шевелясь, — и слушала. И услышала. Слышала, как Чо плачет за стеной. Как умоляет сквозь стену, сквозь ночь кого-то невидимого: «Я сделал, как велели, я переписал её руку, я не виноват, отпустите меня к семье, я больше ни слова, клянусь». А ему отвечал голос тот, узколицый, я узнала его по говору: «Молчи и жди. Когда девчонку казнят, дело закроют, и тогда может быть, тебя отпустят. А может, и нет. Это зависит от того, как тихо ты будешь сидеть».

Я слушаю и у меня сжимается всё внутри.

— Сун. Ты лежала полночи в ледяной воде. Ради меня.

— Ради правды, — поправляет она. — И ради тебя. Это одно и то же теперь. — Она сжимает мою руку. — Главное, я знаю. Я слышала своими ушами, как он признаётся. Чо живой, и Чо сломлен. Если его вытащить и привести к тому, кто выше твоего отца, — он расскажет всё. Со страху расскажет, лишь бы спасти свою шкуру. Понимаешь? У меня есть свидетель. Полуживой, дрожащий, но есть.

— Но как ты его вытащишь? — шепчу я. — Там стража.

— Не я. — Суён качает головой. — Мне его не взять, я одна, без людей. Но если королева пошлёт стражу, его возьмут за час. Главное, чтобы королева поверила мне настолько, чтобы послать. А для этого, — она снова касается груди, где спрятана подвеска, — у меня есть ключ.

Я смотрю на неё на эту девушку, что полночи пролежала в ледяной канаве ради правды, и думаю: вот кого в дораме показывали хрупкой жертвой. Вот кого «спасали». Если бы сценаристы видели её сейчас в грязи, в холоде, бесстрашную, они бы переписали всё.

А впрочем, их и переписали. Я.

— Сун. — У меня перехватывает дыхание. — Если ты добудешь его показания…

— Тише. — Она сжимает мою руку. — Добыть его полдела. Чо будет молчать. Он до смерти боится твоего отца и правильно делает. Его слово против слова министра Ёна ничего не стоит. Нужен кто-то выше. Кто-то, перед кем твой отец никто. Кто-то, кто может приказать пересмотреть дело даже через голову короля.

— Вдовствующая королева, — выдыхаю я.

— Вдовствующая королева, — кивает Суён. И достаёт на одно мгновение, из-за пазухи знакомый свёрток. Нефритовую подвеску. Тёмно-зелёную. Облако и журавль. — Помнишь, что сказал господин Юн? «Журавль возвращается». Это мой ключ. Завтра на рассвете я иду во дворец. Я попрошу аудиенции у королевы-матери. Назову слово. Покажу подвеску. И расскажу всё про Чо, про подделку, про твоего отца, про переворот. Всё, что мы с тобой собрали на нашей карте.

Я смотрю на неё.

И мне становится страшно за неё так, как не было страшно за себя.

— Сун, — говорю я. — Ты понимаешь, на что идёшь? Низкорождённая девушка является во дворец, требует королеву, обвиняет первого министра в государственной измене. Если королева не поверит, если хоть на мгновение усомнится, тебя схватят. Тебя саму обвинят в клевете. Тебя казнят. Раньше меня.

— Знаю, — говорит она просто.

— Тогда не ходи. — Я хватаю её за обе руки. — Сун, не ходи. Найдём другой способ. Я не могу… я не могу, чтобы из-за меня, ты. Я спасла тебя один раз не для того, чтобы ты погибла, спасая меня. Это неправильно. Это не должно так…