Страница 3 из 63
2 глава
Завтрак мне приносят в комнату.
Низкий лаковый столик ставят прямо передо мной, и Сори с другой служанкой, пожилой, молчаливой, с обветренными руками приносят чашки. Маленькие, фарфоровые, с синим узором. Я смотрю на еду и понимаю, что не знаю, как это есть.
Рис в круглой пиале. Какой-то суп с водорослями
миёкгук¹
, кажется. Тарелочки с маринованными овощами: что-то острое, красное, что-то зелёное, что-то жёлтое. Кусочки рыбы в соусе. Кимчи.
Палочки тут серебряные и тяжёлые. Я беру их и сразу же роняю.
Сори быстро поднимает.
— Агасси, — говорит она, — позвольте?
Она протягивает мне палочки. Я беру их снова. Пальцы Хварин слушаются меня плохо или, может быть, не слушаются меня вообще, а я просто не привыкла. Я раньше палочками тоже ела, в суши-ресторане, но не каждый день. И не такими серебряными, длинными и скользкими.
Сори ничего не говорит. Просто стоит на коленях рядом и ждёт.
Я делаю глоток супа. Тёплый, чуть солёный, с мягкими водорослями. На вкус очень необычный. Я ела что-то похожее в корейском ресторане у универа.
Я ем молча. Жую и думаю.
Думаю очень усиленно.
Если это сон, он скоро закончится. Я проснусь у себя на диване, с затёкшей шеей и пустой чашкой остывшего чая. Хорошо. Я просто переживу этот странный сон, и всё.
Если это не сон, а это всё больше похоже не на сон, потому что я уже минут двадцать тут, и у меня болит шея от того, как я неудобно спала, и я чувствую запах кимчи, и Сори дышит рядом, и пол под коленями твёрдый… если это не сон, то…
То мне нужно понять, что делать.
Хварин в дораме умирает в шестнадцатой серии. Сейчас, кажется, вторая серия. То есть у меня есть время. Сколько? В дораме между банкетом первой полной луны и казнью проходит примерно полтора-два года. Достаточно, чтобы что-то изменить.
Что я знаю наверняка?
Первое: я не должна делать то, что делает Хварин в каноне. Никаких подстав Суён, никаких пощёчин служанкам, никакого высокомерия. Каждый шаг в сторону «доброй» Хварин, это шаг в сторону от эшафота.
Второе: я не должна вызывать подозрений. Если я вдруг стану совершенно другой кротко улыбающейся, дружелюбной и простой, отец Хварин заметит. И, возможно, кто-то ещё. Хварин в дораме боялась отца. Боялась до дрожи. Это надо помнить.
Третье: я не должна… я не должна тащить Хварин с её отцом за собой к каноническому финалу. Если я смогу, я попробую её спасти. Спасти их обоих. Спасти всех, кого получится.
Четвёртое… тут я делаю паузу даже в голове, кладу палочки на столик и закрываю глаза…
Четвёртое: я никому, ни одной живой душе не должна говорить, кто я на самом деле.
Имя «Алина» в этом мире мой главный секрет. Если я случайно скажу его, и не дай бог, кто-нибудь поймёт, кто-нибудь догадается, что я не Хварин… Что тогда? Сожгут как ведьму? Запрут в монастырь? Объявят одержимой? Я не знаю.
И я не хочу проверять.
— Агасси? — Сори осторожно касается моего рукава. — Вам не нравится еда?
Я открываю глаза. Возвращаюсь.
— Нравится, — говорю я. — Просто… задумалась.
Я доедаю. Не всё, у меня вообще нет аппетита, но достаточно, чтобы Сори не паниковала. Потом она кланяется, забирает поднос и уходит. И возвращается через полчаса с той самой служанкой и они приносят то, ради чего я отвлекаюсь от своих мыслей.
Ханбок.
Я никогда не видела ничего красивее.
Чхима
, длинная юбка, глубокого винного цвета. Не красного, не бордового, а именно винного, тёмного, благородного. Шёлк невероятно плотный. На подоле золотая вышивка: хризантемы, ветви, мелкие птицы.
Чогори
, короткая блуза, нежно-кремовая, с тёмно-синими узкими манжетами и таким же тёмно-синим
кореым
² длинной лентой, которая завязывается на боку красивым узлом. К ханбоку подаются две серебряные шпильки, с резьбой в виде хризантем. Норигэ длинная подвеска из нефрита и розового шёлка.
— Агасси, госпожа Ким сама вышивала
чхима
три месяца, — говорит Сори с гордостью. — Сказала, что для такого случая.
Я киваю. Не нахожу слов.
Сори помогает мне одеться. Снимает с меня ночное
чогори
, я остаюсь в тонкой нижней рубахе, почти как современный лонгслив, только длиннее. Потом нижняя юбка. Потом основная
чхима
, и она обнимает меня от груди до пят, тяжёлая и тёплая. Потом
чогори
, и Сори ловкими пальцами завязывает
кореым
, раз, два, узел, потянуть. Потом в ход идут украшения.
Когда я наконец смотрю в зеркало на меня смотрит Ён Хварин. Но не та, которую я видела в дораме. Та была холодная, недосягаемая, словно нарисованная.
Эта живая. Это я…
Сори собирает мне волосы. Не в строгий пучок замужней женщины, а в косу, переплетённую красной лентой так укладывают волосы незамужним девушкам из знатных семей. Втыкает в косу серебряные шпильки. Прикрепляет на конец косы шёлковую кисточку.
— Готово, агасси, — говорит она, отступая. — Вы прекрасны.
Я смотрю в зеркало и почти не узнаю себя. То есть, я узнаю Хварин. Но я-Алина чувствую, что это, я. Что эта длинная коса, и винная
чхима
, и серебряные шпильки мои. Что это моё лицо…
И мне делается жутко.
Нельзя… Привыкать нельзя. Я не имею права забыть, что это не я. Это её тело. Её жизнь.
Я отвожу глаза от зеркала.
— Сори, — говорю я. — Когда нужно выезжать?
— Носилки уже у ворот, агасси. Господин… ваш отец… уехал во дворец раньше, по делам Совета. Он будет ждать вас там.
Господин. Отец. Ён Санмин. Министр.
Я зажмуриваюсь на секунду. Не сейчас. Не думать о нём сейчас.
— Хорошо, — говорю я. — Идём.
Носилки, это, оказывается, не повозка, а буквально носилки. Деревянная коробочка с крышей и шёлковыми занавесками, которую несут четыре носильщика двое спереди, двое сзади. Я залезаю внутрь, поджимаю под себя ноги, как умею, и они меня поднимают.
Меня покачивает. Город шумит за тонкой шёлковой занавеской. Голоса торговцев. Скрип колёс. Лай собак. Я отодвигаю занавеску на полпальца и смотрю.
Сеул эпохи Чосон.
Узкие улицы между глинобитными домами с черепичными крышами. Деревянные вывески с иероглифами
хангыль
³ ещё не везде, многое по-китайски. Женщины в простых ханбоках с корзинами на головах. Дети, бегущие босиком. Старики, сидящие на пороге, курящие длинные трубки. Запах костров, рыбы, дыма, пыли.
Я никогда не была в музее «Чосон под открытым небом» в Сувоне, хотя собиралась. Теперь вот побывала. Только это не музей…