Страница 18 из 63
И потом очень тихо, очень спокойно говорит:
— Я знаю, что он опасен. Я знаю, что он строит. Я знаю больше, чем мне хотелось бы знать. И именно поэтому простите меня за это, госпожа Ён, я и не должен был сюда приходить. Никогда. Ни разу. И, тем не менее, я приходил. Уже пятый раз.
Я не могу не могу отвести глаз.
— Зачем? — спрашиваю я. — Если вы знаете?
— Потому что, — он говорит это очень-очень тихо, — впервые в жизни я нашёл что-то, ради чего хочу быть глупым.
Лепесток падает мне на волосы.
Я не могу дышать.
— И я понимаю, — он продолжает, не сводя с меня глаз, — что вы дочь моего врага. Что между нами не может быть ничего. Что я разрушу вас одним только своим присутствием. И, тем не менее. И, тем не менее.
—
Ванъе
…
— Я не прошу вас отвечать сейчас. Я не прошу вас ничего обещать. Я только прошу позвольте мне приходить. Иногда. Тихо. Не настаивая. Я никогда не подойду к вам ближе, чем сейчас. Я никогда не дам никому повода для шёпота. Я просто хочу иногда увидеть, что вы живы. Здоровы. И улыбаетесь.
Я смотрю на него.
И вдруг впервые за весь этот месяц, мне так больно, что я готова сесть прямо здесь, на холодную траву, и плакать.
Потому что я знаю знаю, наверняка, всем сердцем, что эта любовь не должна была случиться. Что у него судьба. И у меня судьба. И они не совпадают. И что бы я ему ни сказала сейчас, что бы я ни обещала, через год, или через два, я уйду. Если выживу. Уйду в свой мир, в свою квартиру, к маме и папе и к Барсику соседки. И он останется здесь. С чужой женщиной, которая будет носить моё лицо. Или без меня вовсе. И я даже не смогу с ним попрощаться по-человечески.
И ещё я знаю кто-то в этом мире готовит мне эшафот. Кто-то заказал яд. Кто-то носит броши из универмага «Лотте». Кто-то ждёт, когда я сделаю шаг и тогда меня казнят.
И если я сейчас разрешу ему «приходить», я подпишу ему смертный приговор. Потому что мой отец узнает. Потому что моя тётка узнает. Потому что кто-то узнает.
—
Ванъе
, — говорю я. И мой голос ломается. — Уходите. Пожалуйста.
Он смотрит на меня.
Очень долго.
Я вижу, как сжимаются его челюсти. Как на одну секунду, он закрывает глаза. Как открывает их снова и в них уже всё то, чего я боялась.
— Хорошо, — говорит он.
И кланяется.
Не как принц старшим. Не как мужчина женщине из своего сословия. Кланяется глубоко. По-настоящему. Так, как кланяются равному. Может быть даже выше.
— Простите меня, госпожа Ён.
И поворачивается. И уходит.
Я слышу, как он идёт по гравийной дорожке. Тяжёлыми шагами. Не оборачиваясь.
И ещё через минуту слышу, как стражник за воротами что-то говорит, как ржёт лошадь, как удаляется стук копыт.
А я стою. Под цветущей вишней. И первый лепесток уже не падает мне на щёку, а просто лежит. И я стою. И стою. И не могу пошевелиться.
И вдруг за моей спиной раздаётся очень тихий звук. Хруст ветки.
Я оборачиваюсь.
В кустах у беседки никого.
Но я знаю, кто-то там был. Кто-то всё слышал.
И я опускаюсь на колени, на холодную весеннюю землю под вишней и беззвучно плачу. Не из-за принца. Не из-за себя.
Из-за того, что в этом мире, даже под цветущей сакурой, за тобой кто-то всегда да смотрит…
А я всё меньше и меньше начинаю понимать, всё больше и больше мне становится тяжелее…