Страница 67 из 133
— Продолжай.
Она сглатывает.
— Уайатт изменял мне с кучей женщин, но это Рейнджер их нанял. Всех их. В мой день рождения он отвел меня в подвал, а Уайатт стоял на коленях. Рейнджер показал мне записи, как Уайатт трахает других женщин, а потом сказал, что Уайатт собирается меня убить. Он увеличил страховку жизни и даже как-то попросил Кэла сделать это.
— Ублюдок, — шепчу я. — Тогда я не виню тебя за то, что ты это сделала.
— Это было неправдой, — говорит она. — Уайатт не собирался меня убивать, но Рейнджер знал, что я либо позволила бы ему жить, либо, по крайней мере, простила бы измену. Рейнджер этого не хотел. Он хотел убрать Уайатта со сцены, поэтому подстроил всё это. А я была в ярости. Я была так зла, Кольт. Я чувствовала себя униженной, оскорбленной... и это был выбор «он или я», понимаешь? — Она говорит быстро, возможно, больше сама с собой. — Поэтому я взяла пистолет и сделала это. Я ненавидела его за то, что он опозорил меня, лгал мне, стал всем тем, чем обещал никогда не быть. А потом я переспала с Рейнджером, прежде чем тело моего мужа успело остыть.
Я издаю странный хмыкающий звук.
— Тут есть над чем подумать.
Но это еще не всё.
— А потом я сбежала. Кто бы не сбежал? Рейнджер думал, что держит меня в руках. У меня не было Уайатта как оправдания, чтобы держаться на расстоянии. Я рванула. Бежала черт знает куда, спасая свою жизнь. А потом вернулась, люди погибли, и начался весь этот бардак! — Она встряхивает руками над головой, но слова продолжают литься. — Потом меня допрашивала полиция, предлагали сделки, чтобы вытащить меня, но я не крыса. Я не собиралась делать это с Рейнджером. И по кусочкам, день за днем, я изматывала себя, потому что люблю его. Он вцепился в меня зубами. — Она сжимает пальцы, словно сжимает воображаемую подушку. — А потом я узнала, что завещание было ложью. Мой папа не хотел, чтобы я была с Рейнджером, это был его худший кошмар, и Рейнджер признался, что использовал меня, но что он влюбился в меня.
Задаюсь вопросом, не стоит ли мне делать пометки.
— Так что... я осталась. Я вышла за него. Потому что, правильно или нет, я думала, что мое место рядом с ним. Он говорил, что я могу стать великой. Могу стать ДеЛюкс. Влиятельной. Такой, чтобы меня боялись. А потом, как только я почувствовала вкус власти? Он провалил мою сделку с казино.
— Рейнджер это сделал?
Она быстро кивает.
— Сорвал сделку. Почти стоило мне отношений с Лау. А когда я сказала ему, что не могу вернуться домой, что мне нужно пространство, что он продолжает ломать меня, он сказал, что такова любовь. — Ее вспыльчивый гнев и слова быстро угасают, словно она сдувается прямо у меня на глазах. — Ну вот, теперь ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что это не только любовь? Это одержимость.
— Это больше похоже на собственничество.
Она встречается со мной взглядом, но то, что она собиралась сказать, так и не было произнесено. Она упирается плечом в подушку.
— Хочешь узнать мое мнение?
Она вздыхает.
— Нет, но... да.
— Твой брак – это кошмар.
Денвер громко смеется, она подается вперед, упираясь лбом мне в плечо.
— Думаешь? И что теперь, мне позвонить ему и сказать: «Я чуть не погибла, но, пожалуйста, не приезжай за мной»?
— Приедет за тобой?
Она снова садится.
— Он сказал, что либо я вернусь домой, либо он приедет сюда и заберет меня.
— Если сможет пройти через меня.
Уголки ее губ подергиваются в улыбке.
— Как героически.
— Я, черт возьми, серьезно. На самом деле, дай мне позвонить ему. Я расскажу ему о том, что случилось сегодня ночью.
Она смеется.
— Да, уверена, это пройдет на ура. Мужчина звонит ему посреди ночи, чтобы сказать, что его жена чуть не умерла, но что ты прикрываешь меня.
— Может, ему пойдет на пользу осознание того, что он может потерять тебя.
—
Из-за тебя?
Теперь смеюсь я.
— Это настолько невероятно?
Она борется с улыбкой, впившись зубами в нижнюю губу.
— У меня нет привычки трахаться со своими врагами.
— Я все еще для тебя враг?
Ее глаза блестят в тускло освещенной комнате. Я внезапно остро осознаю, что мы одни и что вокруг тихо. Телевизор даже не включен. Единственный свет исходит от лампы в дальнем углу, и между нами совсем мало места.
Все это вещи, которые я не должен замечать.
Даже в темноте я вижу, как румянец расползается по ее щекам.
— Нет, ты не мой враг. На самом деле, мне кажется, что ты можешь быть моим другом. — От того, как она сглатывает, мой взгляд падает на тонкое движение в ее шее. — Разве это не странно?
— Что? — спрашиваю я, внезапно отчаянно желая продолжить этот разговор. Но как долго я здесь сижу? Недостаточно долго.
Мое сердце начинает биться ровно и размеренно, и мои пальцы ноют от желания дотронуться до нее, мягко провести костяшками по ее щеке, увидеть, что она сделает, если я это сделаю.
— Что мы больше не враги, — говорит она, так же тихо. — Хотя мне это даже нравится. Быть твоим другом.
Друг. Точно. Дружба.
Не... то, о чем я думаю. Не гадать, какой будет ее кожа на ощупь, если коснуться ее губами. Не хотеть целовать пульс у нее на шее. Не гадать, как прерывисто она будет дышать, если я прошепчу ей, что хочу с ней сделать.
— Мне пора поспать. — Она вздыхает, и я моргаю, возвращаясь в реальность. — И мне нужно позвонить Рейнджеру. Я принесу тебе простыни.
Она уходит в спальню, а я провожу рукой по лицу. Какого черта я делаю, думая о ней в таком ключе? Она рассказывает мне о своем бардаке в браке, а я думаю о том, чтобы поцеловать ее чертову шею. Я должен защищать ее. Поддерживать ее. Быть, черт возьми, другом.
Денвер возвращается с двумя подушками и одеялами. Она кладет их на диван рядом со мной.
— Нужно еще что-нибудь?
Только не отвечай на этот вопрос честно, Кольт.
— Нет, но хочешь что-нибудь сделать завтра вечером?
Она наклоняет голову.
— Например?
Я пожимаю плечами.
— Я что-нибудь придумаю. Дружеское дело.
Друг. Это слово нужно вычеркнуть из моего чертового лексикона.
— Конечно. — Она улыбается. — Спокойной ночи, Призрак.
— Спокойной ночи, ДеЛюкс.
Она закрывает дверь спальни, а я снова тру лицо, борода царапает ладони.
— Возьми себя в руки, Кольт.
Я оставляю лампу включенной, ложась на диван, укрывшись одеялом, пистолет на журнальном столике.
Ничего не случилось. Даже почти ничего не случилось. Денвер понятия не имеет об этом «почти», которым я сейчас одержим.