В поисках Денвер

Его глаза расширяются.

— Что? Как...

— Он мстил за инцидент с отрезанием пальца. Пытался забрать ДеЛюкс.

Уайлдер может быть чертовски безрассудным порой — он бывает жестоким, когда захочет, — но даже он не пожелал бы кому-то пройти через тот же ад, через который, возможно, прошла Марни. Поэтому, когда я говорю то, что говорю, его выражение смягчается и становится озабоченным.

— Она в порядке?

Я киваю.

— Рейнджер пришел и забрал ее.

Он кусает губу.

— Они оба видели тебя?

— К счастью, нет. Он – да. Но это в любом случае не имеет значения.

Я сажусь рядом с ним, и он молчит.

— Рейнджер сказал, что отпустит это, но Денвер – нет.

Уайлдер фокусируется на своих руках. Без свободы передвижения и возможности тешить свое эго его уверенность увяла. Он проводил время, размышляя о том, что сделал, кого убил и почему, и ему приходится нелегко.

Вот почему я также знаю, что он заплатил больше, чем понимает Денвер.

— Кето заходил раньше, — говорит он, имея в виду одного из наших друзей. Того, кто рвался познакомиться с Люксами, но был слишком скор на курок, чтобы брать его с собой. — Он рассказал мне о той истории с Винсом. Ты правда сломал ему руку?

Я откидываю голову на спинку дивана.

— Обе руки. И несколько пальцев.

— Хорошо.

Улыбка у него кривая.

Я отвечаю тем же, и улыбка не кажется такой уж натянутой. Большинство наших разговоров сейчас вертится вокруг Холли или Люксов. Нечасто мы можем посидеть и поболтать о работе, хоккее или еще о чем-нибудь, поэтому я дорожу этим, пусть даже всего на мгновение.

— Людей, которые тебе нравятся, не так уж много.

Я встаю и направляюсь к двери.

— Ты мне нравишься! — кричит он вслед.

— Не подлизывайся. — Я останавливаюсь. — И вообще, зачем заходил Кето?

Уайлдер потирает ладони.

— Были проблемы на границе, наш обычный парень заболел, так что груз застрял. — Я выдыхаю. Типично, блядь. — Я все исправил.

Хотел бы я скрыть свое удивление.

— Ты?

Его улыбка слабая.

— Я раньше был неплох в этом, помнишь?

Черт. Я помню. Он был моим человеком, которому я доверял больше всех. Моим чертовым братом.

А все, что я делаю в последнее время, — это сомневаюсь в нем. Я чешу затылок.

— Уайлдер...

— Все нормально, — тихо говорит он. — Я просто... я просто хочу, чтобы ты снова мне доверял.

Я тоже. Я киваю ему.

— Не засиживайся допоздна.

— Хорошо, мам, — ухмыляется он, а я показываю ему средний палец.

Я медленно иду к себе в комнату, тело ноет. Приняв душ, я одеваюсь в спортивки и футболку и обнаруживаю, что Холли уже в постели. Розовая комната залита мягким желтым светом от ночника, включенного в розетку, а ее маленькая колонка читает сказку, пока она прижимается к плюшевому единорогу.

— Удобно? — спрашиваю я, присаживаясь на край кровати.

Она кивает.

— Куда ты ходил?

— На работу, — говорю я, убирая волосы с ее лица.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами. Глазами Уайлдера.

— Как долго мы еще будем здесь жить?

Мое сердце немного сжимается от этого вопроса. Она переехала сюда с Уайлдером после того бардака на свадьбе Денвер, потому что я не мог защитить их, пока они не были рядом со мной. Я вырвал ее из единственного дома, который она знала, всего через пару лет после того, как ее маму забрали.

Я каждый день волнуюсь, что она уже пережила слишком много. Она знает, что наша семья не такая, как у ее друзей. Ее жизнь другая. Кардинально другая.

— Еще немного.

Она сжимает свою игрушку.

— Мне здесь нравится.

Я улыбаюсь.

— Правда?

Она снова кивает.

— Ты посидишь здесь, как папа?

Я ложусь рядом с ней, окруженный бесконечными мягкими игрушками, а колонка продолжает читать сказку, которую она, вероятно, слышала уже сотню раз. Холли закрывает глаза, и я провожу пальцами по ее волосам.

Всегда по ночам мне вспоминается, как изменилась моя жизнь. Когда Кэлли была беременна, мы лежали в постели и пытались представить, как странно будет, когда начнутся роды — как в один день нас будет двое, а на следующий мы принесем домой ребенка. Все наше существование изменилось бы за считанные часы

(«Часа было бы достаточно!» — говорила она),

и все. Наши жизни изменились навсегда. Никогда не думаешь, что все может вернуться назад.

Что ночи, когда мы с Кэлли шептались о том, какой будет наша малышка, сменятся тем, что я буду рассказывать своей малышке, какой была ее мама.

Что игрушки, разбросанные по полу спальни, будут убраны и больше никогда не появятся. Что блестящие кроссовки у входной двери никогда больше не зашнуруют.

Прожив с моей малышкой всего четыре года, я лишился и ее. А потом остался только я, гадающий, не выдумал ли я их существование целиком.

Я кладу предплечье на глаза. Я просто устал. Вот и все. Просто был длинный день. Вот и все. Я просто потерял всё.

Вот и все.