Страница 22 из 133
Глава
5
Кольт
Я бросаю ключи на кухонный остров, моя спина ноет после нескольких часов рытья ям и долгого перелета. Таф умолял меня нанять дополнительных парней для грязной работы с покойниками Паука, но я решил, что это будет как в старые добрые времена.
Хрен там. К черту старые добрые времена. Мне уже не двадцать. Я слишком стар для того, чтобы рыть могилы и таскать в них взрослых мужиков.
Алистер бросает свою сумку у двери и разминает плечи, выглядя таким же измотанным, как и я. Таф бросает на меня злобный взгляд, проходя мимо.
— Я сказал, что мне жаль. Думал, будет весело! — кричу я ему вслед, и он показывает мне средний палец, прежде чем исчезнуть на верхнем этаже.
В таунхаусе нас живет пятеро. Таф и Алистер проводят здесь большую часть времени, их собственные квартиры пустуют, скорее всего, просто по привычке. Уайлдер тоже живет здесь. Мы всегда жили вместе или рядом, за исключением двух лет, когда мы с Кэлли были женаты и жили в таунхаусе неподалеку. Даже тогда в нашем доме никогда не было тихо, но нам это нравилось. Теперь здесь шумно по-другому. Больше похоже на студенческую общагу, только пьют меньше и никто ни с кем не встречается.
Я купил это место в отчаянной попытке сбежать из своего старого дома, который стоит холодный и пустой в двух кварталах отсюда, а ключи от него пылятся в ящике моей тумбочки. Я каждый день говорю себе, что освобожу тот старый дом и позволю другой семье создавать там свои собственные воспоминания.
Но пока нет.
Там все еще слишком много от Кэлли. От Эми. От семьи, которая поддерживала во мне жизнь.
Мой взгляд переключается на звук маленьких шагов, и в поле зрения появляется Холли, прыгающая по лестнице. Она улыбается, когда видит меня, ее длинные темные волосы рассыпаны по ее любимой розовой ночной рубашке с единорогом спереди. Она бросается ко мне, раскинув руки, и я подхватываю ее, вдыхая ее запах. Она становится выше, и я ненавижу это. Я хочу, чтобы она навсегда осталась шестилетней, достаточно крошечной, чтобы я мог носить ее на руках, но достаточно взрослой, чтобы я мог бесконечно болтать с ней о всякой ерунде.
— Почему ты не спишь? — шепчу я.
— Папа уснул, пока смотрел телевизор. — Она теребит мою бороду. — Он был сонный.
Я целую ее в висок.
— Ну, теперь пора спать. — Я игнорирую надутые губки, которые говорят мне, что я худший дядя в мире, потому что настаиваю на восьмичасовом сне. — И почисти зубы.
Она морщит нос.
— Я чистила. — Она смотрит на Алистера. — Привет, дядя Эл.
Он улыбается.
— Привет, малышка.
— Открой рот, — говорю я, и она слушается. Я осматриваю ее зубы. — У тебя там целый кинотеатр из попкорна. Почисти зубы как следует, и я приду через пять минут.
Я опускаю ее на пол, и она задумчиво смотрит на меня.
— Сколько это — пять минут?
— Дольше, чем песня, короче, чем «Блюи».
3
Это, похоже, устраивает ее, и она убегает наверх.
— Хочешь, чтобы я пошел с тобой, когда ты будешь говорить с Уайлдером? — спрашивает Алистер. Он знает, что разговор будет неприятным, но мы вели его уже столько раз, что он отрепетирован в моей голове.
Я качаю головой.
— Иди поспи.
— Мне тоже нужно почистить зубы? — спрашивает он, проходя мимо.
— Да, черт возьми, нужно, — говорю я, и он смеется, поднимаясь по лестнице.
Я нахожу брата крепко спящим на диване в одной из гостиных наверху. Идут титры любимого фильма Холли, «Красавица и Чудовище», а на столе стоят три пустые пивные бутылки и наполовину пустой стакан виски. Рядом со стаканом стоит сок Холли.
Виню ли я брата за то, что он топит горе в бутылке? Нет. Я не могу представить боль от неведения. Хотя я потерял Кэлли, я точно знаю, где она.
Уайлдер понятия не имеет, где его жена. Он не знает, жива ли Марни, и если да, то что с ней делают. Возможно, сейчас она испытывает боль. Возможно, она на другом конце города, умоляя о пощаде, а мы даже не подозреваем.
Все, что мы знаем, — это то, что Паук забрал ее три года назад, и с тех пор мы ее не видели и ничего о ней не слышали.
Неведение — это заноза в мозгу, которая никогда не исчезает.
Но он упускает время, которое мог бы провести с Холли, и не принимает моей помощи или чьей-либо еще. Я злюсь на него. Иногда я в бешенстве — и в такие ночи, как эта, мое терпение на исходе, потому что я пытался. Я, черт возьми, пытался. Но что еще я могу сделать?
Я беру подушку с кресла и швыряю ее в брата. Он дергается и просыпается, морщась, и смотрит на меня одним открытым глазом.
— Черт, Кольт. Что?
— Твой ребенок смотрел фильм в одиночестве, пока ты снова отключился, — шиплю я тихо, зная, что Холли всего лишь этажом выше.
Он садится и проводит рукой по бороде, его длинные волосы растрепаны и наполовину выбились из пучка.
— Я не могу выпить пива, пока сижу с ребенком?
Я сдерживаюсь, чтобы не разнести журнальный столик между нами.
— Это не «сидеть с ребенком», когда это твой чертов ребенок!
Он бросает на меня злобный взгляд.
— Не ори на меня.
— Я могу доверить тебе заботу о ней? Если нет, мама может переехать сюда, или Холли может поехать к ней.
У него хватает наглости выглядеть оскорбленным. — Она моя. Она не будет жить нигде, кроме как со мной, — он упирается локтями в колени. — И не веди себя так высокомерно, будто ты все это время спасал котят. Может, я и выпил, но у ее дяди все еще руки в крови.
Ножки журнального столика скрипят, когда я подошвой ботинка отодвигаю его в сторону. Уайлдер садится, когда я наступаю на него.
— Приглуши свой чертов голос, когда говоришь такое. — Как я сдерживаюсь – чертова загадка. Единственная причина, по которой у самого Уайлдера в последние десять месяцев руки не в крови, — это то, что я прятал его от Люксов. Это его вина, его чертов бардак, но он все равно считает, что может винить меня каждый божий день.
Уайлдер опускает голову.
— Ты убил их?
Их. Люксов. Невинную сторону во всем этом.
— Нет. Я еще не решил, что буду делать.
Он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, глаза налиты кровью и широко открыты. — Они продолжат искать меня, Кольт. Я не могу вечно прятаться в этом доме.
— Тогда надо было, блядь, думать об этом до того, как ты убил двух людей, которые что-то для нее значили.
Мы прокручивали этот спор сотню раз, и Уайлдер нашел сожаление, но не терпение, необходимое для исправления этого грандиозного косяка. Я глубоко вдыхаю и разминаю шею.
— Хорошая новость в том, что Дориан Эддардс мертв.