Беглецы

Я протягиваю руку и провожу пальцами по ее волосам.

— Дело не в том, что я тебя не люблю, — говорю я ей. — По крайней мере, не совсем. Просто я не могу, понимаешь? Потому что иногда я люблю тебя так сильно, что это сокрушает меня, а иногда мне больно смотреть на тебя, и это, блядь, ломает меня. Иногда я думаю о тебе и даже не могу взглянуть на себя в зеркало, это слишком тяжело для одного человека. Так что… Сайлас говорит, что ты будешь думать, будто я ненавижу тебя каждый день до конца твоей жизни. И, наверное, я с этим согласен. Наверное, будет легче забыть того, кто тебя ненавидит. Будет легче сидеть в тюрьме, думая, что тебя туда посадил тот, кто тебя ненавидит, чем сидеть там в растерянности, гадая, почему тот, кто тебя любит, поступил так. Но я никогда не буду тебя ненавидеть. Ты всегда будешь частью меня, и никогда не будет никого другого – я могу тебе это обещать. И этого должно быть достаточно.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, но прежде, чем делаю это, замечаю адрес электронной почты, написанный почерком Сайласа у нее на предплечье.

Я вздыхаю. Чертов Сайлас.

Думаю, мы квиты, я действовал за его спиной, а он за моей. Но все равно это не сработает. Это набор цифр и букв, так что вряд ли она его запомнила. Мне просто нужно найти способ немного размазать его, прежде чем уйти.

К счастью, на тумбочке рядом с бутылкой водки лежит черный перманентный маркер.

Я наклоняюсь над ней, чтобы медленно взять его, стараясь не разбудить ее. И тут я вижу, что на другой руке написано что-то еще – большими, жирными буквами.

МЕНЯ ЗОВУТ НОА БАРЛОУ.

Зачем она...

— Ноа? Ноа, проснись!

Я кладу руку ей на плечо и слегка встряхиваю, но это не будит ее, поэтому я переворачиваю ее с боку на спину. Рвота стекает по ее подбородку и шее, она попала на подушку, на которой она лежала.

Таблетки. Сайлас сказал, что она принимает много таблеток.

Нет.

Она бледная, очень бледная, и начинает немного задыхаться. Но если она задыхается, значит, она все еще дышит, верно?

Я переворачиваю ее на живот на своих коленях и втыкаю пальцы ей в горло. Я понятия не имею, что, черт возьми, делаю, но я не могу позвонить в скорую, и я не могу позволить ей умереть. Она давится моими пальцами, но я не останавливаюсь – пока она не извергает рвоту на мою руку, на мою ногу и на пол.

— Ноа? — Я бью ее по спине, пока она не перестает задыхаться. — Ноа, очнись!

Но она не двигается. Она не издает ни звука. Мои глаза наполняются слезами.

— Ладно… все хорошо, Ноа, — говорю я вслух, хотя знаю, что на самом деле она меня не слышит. — С тобой все будет в порядке.

Я поднимаю ее, несу в ванную и включаю душ. Затем я забираюсь в ванну под холодную воду, полностью одетый, с Ноа на руках.

— Все в порядке. — Я с трудом выговариваю эти слова, слезы текут из глаз, когда я убираю мокрые волосы с ее лица. — Я с тобой. С тобой все будет хорошо.

Я пальцем нащупываю ее пульс на шее и вслух считаю удары сердца. Я мало что знаю об этом, но я знаю, что оно бьется медленно и все еще живет. Я целую ее в макушку, закрываю глаза и продолжаю считать сквозь рыдания.

— Девять... десять... одиннадцать... двенадцать...

— Какого черта ты делаешь?! — Сайлас стоит надо мной, когда я открываю глаза. — Что, блядь, ты с ней сделал!?

— Я ничего не делал! — кричу я.

Но это не совсем так, верно? Я это сделал… снова.

— Расскажи мне, что, блядь, произошло! Сейчас же!

— Я не знаю. Думаю, она приняла какие-то таблетки. Я не хотел.

Он опускается на колени рядом с ванной, кладет одну руку ей на сердце, а другую – чуть ниже носа.

— Она не умерла… пока. Отойди от нее.

— Я не хочу.

— Сейчас же! — кричит он, выключая воду. — Отойди от нее!

— Но я...

— Она, блядь, замерзла. Это не поможет.

Он поворачивается, чтобы взять полотенце, и Ноа шевелится в моих руках. Из ее губ доносится тихий звук.

— Ноа! — говорю я, слегка похлопывая ее по щеке. — Эй! Проснись, Ноа.

Ее глаза несколько секунд моргают, пока она, наконец, не смотрит на меня.

— Тейт?

Я улыбаюсь сквозь слезы.

— Привет, детка.

— Я... жива? — спрашивает она, ее нижняя губа дрожит.

Я киваю.

— Да, милая, ты жива.

— И я с

тобой?

— Она закрывает глаза и начинает плакать. — Нет, — говорит она между вдохами. — Нет, нет, нет, только не снова. Боже, я ничего не могу сделать правильно. Нет. Это

ад.

— Все в порядке, — говорит Сайлас. Он заворачивает ее в полотенце, а затем легко поднимает из ванны. — Иди ко мне, принцесса.

Я следую за ним из ванной в гостиную. Когда он укладывает ее на кровать, она снова теряет сознание.

— Кровать в рвоте, — говорю я. — И пол. На нас тоже была, но, видимо, смыло.

— Отвали, Тейт, — говорит Сайлас, начиная снимать с нее мокрую одежду.

Сдерживая рыдание, я обхожу его и подхожу к другой стороне кровати, снимаю пропитанную рвотой наволочку и переворачиваю подушку. На простыне тоже есть следы, но не так много.

— Я принесу еще полотенец.

— Нет, — говорит Сайлас спокойным и ровным тоном. — Тейт, я сейчас чертовски серьезен. Тебе нужно убираться отсюда к чертовой матери, или я сорвусь.

Я сглатываю комок в горле.

— Я не хотел...

— Неважно, — говорит Сайлас. — Мне насрать на то, чего ты хочешь сейчас. Мне плевать на все, кроме того, чтобы Ноа очнулась, а она, блядь, не хочет, чтобы ты был здесь, ты слышал ее. Она увидела тебя и подумала, что оказалась в аду. Так что убирайся к отсюда.

Я подумываю о том, чтобы поспорить. В конце концов, спорить – это мой привычный режим, и я не хочу уходить. Мне нужно быть с ней, мне нужно убедиться, что с ней все в порядке.

И

я

спас ее, не так ли?

Но Сайлас прав. Я причинил ей боль, и она не хочет меня видеть.

Наши отношения, наверное, можно свести к этому утверждению. Я причинял ей боль, и еще боль, и еще раз боль, и теперь она меня не хочет видеть.

Несмотря на то, что каждая клеточка моего тела хочет остаться в комнате, хочет быть тем, кто обнимет ее под одеялом вместо Сайласа, я знаю, что это несправедливо. Мое сердце замирает, когда я поворачиваю дверную ручку и выхожу из квартиры. Я спускаюсь по лестнице в холодной, мокрой одежде, ощущая порывы октябрьского ветра болезненно бьют по коже, и я вспоминаю, что я поступил

так же

и с Ноа.

Когда я сажусь в машину, я теряю самообладание. Я кричу, бью кулаком по приборной панели и бьюсь головой о руль, пока не начинаю задыхаться.

Это моя вина. Во всем этом виноват я.