Беглецы

Я вытираю окровавленный рот оставшимся рукавом, а затем широко открываю рот, чтобы они оба могли увидеть. Убедившись, что я проглотила все, Тейт берет орган у Сайласа и впивается в него зубами.

— Ммм. Дело в текстуре. Понимаю, это не очень приятно, — говорит он, отбрасывая кровавую массу в сторону. — Ладно, пошли. Ты можешь идти?

Идти? Я даже говорить не могу.

— Я ее возьму, — говорит Сайлас. — Мы снова выйдем через гараж. Но нам нужно торопиться. Нам повезет, если никто не слышал выстрела, а если слышали – нам крышка.

Сайлас наклоняется, подхватывает меня на руки и несет через гостиную, перешагивая через тело моей мамы по пути к двери, оружие, из которого она в меня стреляла, лежит рядом с ней.

Мне не стоило смотреть.

На ней рождественская пижама – та, которую я купила ей в прошлом году – бело-красная из рваной фланели, пропитанная кровью и прилипшая к тому, что осталось от ее туловища. Ее безжизненные, блестящие зеленые глаза следят за мной, пока мы не скрываемся из виду.

Сайлас сажает меня на колени Тейту на пассажирском сиденье, а затем садится за руль и заводит машину.

Мы отъезжаем от дома, и я знаю, что вижу его в последний раз. Это последний раз, когда я вижу этот район, этот город. Это последний раз, когда я вижу что-либо.

И внутри каждого из этих одинаковых домиков – с их одинаковыми наружными фонарями, настроенными так, чтобы включаться каждый вечер в одно и то же время – все остальные просто спят. Завтра, может быть, они пошлют свои мысли и молитвы, как они делали, когда умерла Мия, а потом снова будут спать спокойно.

— Ты все испортил.

Я сама удивляюсь, когда слышу эти слова вслух, а не просто у себя в голове.

Тейт запускает пальцы в мои волосы, все еще влажные после душа, его большой палец снова рисует круги у меня за ухом.

— Я не хотел, — говорит он. — Я никогда не хотел причинить

тебе

боль. И я понимаю. Я знаю, ты думаешь, что я не понимаю, но понимаю, потому что я действительно

понимаю

тебя.

— Нет, ты не понимаешь.

— Понимаю. Тебе нужен был кто-то, кто любил бы тебя вслух, чтобы ты в это поверила. Я действительно не могу объяснить, почему я не смог этого сделать. Ты ни в чем не виновата.

Я слишком устала, слишком разбита на интуитивном, душераздирающем уровне, чтобы слушать все это. Ткань моего существования изрезана, раздроблена на куски, на которые я даже не хочу больше смотреть. Я больше не могу этого выносить.

— Я просто хочу, чтобы это закончилось. Я тоже хочу очиститься.

— Эй, это твоя песня. — Тейт наклоняется вперед, прибавляя громкость. Из стерео звучит «Hey There Delilah» группы Plain White T's. — Мир никогда не будет прежним, и в этом виновата ты, милая.

Но это не моя песня. Я не уверена, что это моя вина, но мир уже никогда не будет прежним. Та версия меня – нас троих – не существует, она не существует уже давно. И теперь мы всегда будем такими. Мы всегда будем беглецами-каннибалами из сказки на ночь из моего детства.

Убийцы и их жертва, которые приняли все это за любовь.

— Эй, что может быть хуже смерти?

Что? Что это? Загадка? Угроза?

— Тейт, я не могу... у меня нет сил.

— В доме ты сказала, что есть вещи хуже смерти. Что хуже?

Все это,

думаю я. Все это гораздо хуже. Быть втянутой в сексуальные отношения с двумя своими друзьями и влюбиться в них, только чтобы потом узнать, что они не способны открыто любить такую, как ты – и он прав. Это именно то, что мне было нужно. Теперь я никогда не узнаю, каково это.

Когда твоя лучшая подруга покончила с собой, пока вы в ссоре, и ты понимаешь, что у тебя никогда не будет шанса все исправить.

Наблюдать, как муж твоей матери избивает ее. Твоя собственная мать направляет на тебя пистолет и нажимает на курок. Переступать через ее мертвое тело.

Все это еще хуже.

— Дыра, — говорю я ему.

Он не может знать, о чем я говорю, но не просит разъяснений, кивая, прежде чем поцеловать меня в лоб. Я закрываю глаза, позволяя новым слезам скатиться по моим щекам.