Батя

В такие вечера ему вовсе не хочется выходить из ванной, пока спектакль в прихожей не закончится, но в санузле слишком мало места, чтобы прилечь на полу. Сева вылезает, никем не замеченный, пробирается в дальнюю комнату, раздевается до трусов и залезает в свою кровать, кутаясь в холодное, чуть не до хруста промерзшее постельное белье.

Это раньше он подолгу вслушивался в родительские ссоры, а теперь выучил всю мизансцену наизусть: мать попрепирается с отцом, добьется его вялых признаний в собственной никчемности и придет спать в детскую, потеснив Ирку на ее узкой койке. Это в самый первый раз, увидев мать спящей в кровати напротив, Севка испугался, подумал, не случилось ли чего. А теперь привык: несколько дней, пока не кончатся деньги, батя будет приходить домой пьяным. Было бы теплее, он бы и ночевал там же, где колдырил. Но сейчас такой мороз, что спать в гараже – равно что на улице. Батя – шалопай, конечно, но не самоубийца.

В гараже холодно, потому что отопления там нет. Сева знает, он сто раз туда с отцом ходил: банки с закрутками оттуда забирать, отвозить ненужные вещи или еще чего помочь. Больше всего Сева любил заезжать в гараж перед рыбалкой: снаряжение проверить и сложить, воды подлить в ведро с землей, в которой извивались и растягивались красно-коричневые пружины червей. Их было противно брать пальцами. Батя учил насаживать так, чтобы половину тела червя пронизывал тоненький серебристый гарпун крючка, а вторая половина его свободно извивалась. Отец уверял, что от такой наживки не откажется даже сама капризная рыба. И плевал еще на червяка зачем-то, прежде чем закинуть удочку.

Бате обычно везло, и улов был хороший. Мать тогда совсем не ругалась, только жаловалась, что с рыбой много возни, вся кухня в чешуе. Если попадалась острозубая щука, она хвалила отца, называя его «добытчиком», а тот самодовольно ухмылялся и, вынимая папиросу из-за уха, шумно дул в мундштук на пороге балконной двери. Такие моменты раньше были часто, а теперь – все реже и реже. Сева катает в голове эти воспоминания, бережет их пуще, чем любые, самые драгоценные сокровища, потому что боится однажды совсем забыть, что когда-то у них дома все было нормально, как у всех.

Сегодня сцена в прихожей затянулась, и Сева разозлился на мать: ну, что она прицепилась? Ведь сделанного уже не вернешь, пропил батя аванс. И вообще Сева скорее на его стороне. Не за шоколадки и не за монетки, которых он по итогу все равно не видал. И не из мужской солидарности, хотя батя часто шутил, что им надо держаться вместе, чтобы бабы верх в доме не взяли. А просто жалко его. Стоит он, долговязый и сутулый, такой взрослый и вдрызг пьяный – и такой несчастный. Вокруг все чужие и враждебные, всего только ругают, наскакивают на него. Совсем так же Севка себя чувствовал, когда его вызвали на педсовет.

Сева стоял, понурясь, перед вереницей учительниц, поджимающих свои ядовито-малиновые губы – все сплошь в меховых шапках, втрое увеличивавших их головы. Они устали и хотели домой, но безжалостный маховик педагогической машины усадил их в ряд перед этим сопляком, за которым и дело-то числилось пустячное. Подумаешь, залепил случайно учительнице рюкзаком! Он же не нарочно: запустил ранцем в Геращенко, потому что тот Севку «бомжонком» обозвал за старое, допотопное пальто. Геращенко, гад, увернулся, и рюкзак попал в Людмилу Сергеевну, входившую в кабинет.

Дело, в общем, плевое, но они зачем-то хотели мать вызвать. Севка сказал, что она не может, потому что дежурит на сутках. Завуч посмотрела на него поверх очков и зловеще каркнула «Проверим». Не дозвонившись ему домой, она решила провести педсовет без присутствия родителей. И за это, конечно, его сразу причислили к лику «запущенных» детей и пригрозили колонией для малолетних преступников. Как будто Севка младенец и не знает, что туда по суду отправляют, а не за один запуленный в училку рюкзак.

Хорошо, что матери не было, иначе Севку бы после педсовета ждала вторая серия этого занудства, но уже на дому. А записку, которую ему велели ей передать, он потихоньку выбросил, не читая. Еще не хватало давать ей лишний повод позудеть про то, что он «копия – отец» и «сведет ее в могилу».

И теперь, представляя себе ссутулившегося, пошатывающегося батю, Сева отчаянно жалеет его. Он хочет выпутаться из одеяла, побежать в прихожую, повиснуть на шее у отца и сказать, что он его прощает – не разбираясь даже, в чем именно тот виноват. Но не успевает: мать с Иркой заходят в комнату и, слегка поплакав за компанию, устраиваются на Иркиной кровати. А Сева все лежит и лежит, глядя сухими глазами в потолок и слушая справа от себя мерное сопение Ирки, придавленной любящей материнской рукой. Он боится пошевелиться, потому что уже знает, что мамка в такие вечера долго не может заснуть. Во-первых, отоспалась утром после суток, а во-вторых, продолжает вести сдавленным шепотом перепалку с отцом, по новой стыдить его, упрекать, что тот отравляет жизнь ей и детям.

Категорически с этим Сева не согласен. Батя, конечно, все чаще приходит пьяненький, но это потому, что жизнь трудная и несправедливая: на работу не устроиться, на халтуре нормально платят через раз, а дома деньги вынь да положь. Мать его постоянно пилит, а иной раз еще и бабушка приходит и присоединяется к ней. Ирка подрастает и тоже начинает по-бабски причитать да канючить. А папка бы все к их ногам бросил, он нежадный, да только нет у него ничего. Вот был бы вместо Ирки у них второй пацан, они бы этих баб живо за пояс заткнули. Отцовские откровения, которыми тот делился с Севой в такие благоприятные вечера, как вчерашний, тянутся в его голове магнитофонной пленкой. Сева сам не замечает, как засыпает, несмотря на все возраставшую громкость материнского гневного шепота. Это ничего. Он уже привык.

***

Свои ботинки Сева ищет по всему гардеробу. «Гардероб» — это только одно название, а вообще это обыкновенная раздевалка, без всяких там «номерков», как в театре. Каждый просто вешает свою куртку на крючок вместе с пакетом, в котором оттаивают во время уроков заснеженная уличная обувка.

Переодевание было самой ненавистной частью всего школьного дня для Севы – из-за того старомодного пальтишки, что мать выкопала бог весть где. Да еще радовалась, что не придется покупать сыну одежду на зиму. Сева на ходу вылезал из одного рукава, чтобы поскорее сбросить свою хламиду на лавку, придавить ее своей задницей, а уж потом расшнуровать ботинки. Тоже уродливые, да еще и купленные «на вырост». Обувка была жесткая, при каждом шаге больно елозила по ногам, обернутым в два носка. Одну пару носков Сева стягивал и комковал в ботинках, потому что иначе он не влезал в спортивные тапочки (даже странно, что до тапочек он все же дорос: обычно одежда приходила в негодность раньше, чем становилась впору). Пакет для сменки Сева нарочно брал большой, чтобы на вешалке он надежно укрывал позорное пальто.

Но в этот день пакета не оказалось. Пальто болталось на вешалке совершенно голое, сверкая своим неприкрытым убожеством. Маскировочный мешок – вместе со своим пыточным содержимым – исчез. Спросить было некого: все давно ушли, только Севка один задержался, потому что за утреннее опоздание Людмила Сергеевна заставила его мести и мыть пол в классе. Пока он, взгромоздив перевернутые стулья на парты, елозил мокрой тряпкой по рядам, посреди этих ветвистых рогов, кто-то не побрезговал свистнуть его новые, но уже ненавистные ботинки.

В первую минуту Сева был даже рад. В лице воришки пришло избавление от этих дерматиновых колодок, превративших его ноги в одну сплошную непроходящую мозоль. Но в следующий момент у него похолодело внутри: что скажет мать? На днях она отмутузила отца за то, что он пришел домой без шапки. Сняли какие-то проходимцы, углядев «норку» на голове, прилепленной к нетвердо стоящему на ногах телу, хоть отец и уверял, что выпил уже потом – горюя от такой несправедливости.