Эхо Бардо

— Хорошо. Я буду ждать. Только ты точно приедь, а то я знаю тебя — ты пообещаешь и пропадёшь.

— Приеду.

Он положил трубку. Чай совсем остыл. За окном голуби вспорхнули с крыши — разом, как по команде.

Шкатулка. Почему ему? Почему не матери, не сестре, не коллегам по институту? Почему человек, которого он не помнил, оставил ему что-то настолько важное, что твердил об этом последние полгода жизни?

Ответа не было. Но что-то внутри — не в голове, а глубже — зудело.

На работу он поехал к девяти.

Мастерская «Старый город» располагалась в полуподвале на Большой Конюшенной — три комнаты, заваленные чертежами, макетами и образцами кирпича. Пахло бумагой, клеем ПВА и дешёвым кофе. Главный архитектор, Борис Матвеевич, пожилой грузный мужчина с вечной сигаретой в зубах, встретил его в дверях:

— Виктор, у нас проблема. По Елисеевским антресолям.

— Какая?

— Охранная служба города не согласовывает перекрытия. Говорят, проект не соответствует новым нормативам по пожарной безопасности. Надо переделывать.

— Я считал по нормативам.

— Ты считал по старым. А они ввели новые в прошлом году. Забыл?

Виктор не забыл. Он просто не знал. Четыре года назад, когда он вышел из больницы, строительные нормативы были другими. Прежний Виктор знал их наизусть. Новый Виктор учил заново — и где-то пропустил обновление.

— Я переделаю. Сегодня же.

— Давай. До вечера управишься?

— Управлюсь.

Он сел за кульман. Достал кальку, карандаш, линейку. Руки легли на чертёж. Линии пошли ровные, чёткие — как всегда. Работа успокаивала. Когда он чертил, не было ни прошлого, ни будущего. Только линии. Только пропорции. Только холодный свет лампы над столом.

Он погрузился в чертёж так глубоко, что забыл про шкатулку. Это было хорошее забытьё — рабочее, честное. Когда голова занята делом, призраки отступают.

К полудню он закончил новый вариант перекрытий. Вышел покурить — вернее, постоять рядом с курящими коллегами. Сам он не курил. Тело не просило.

У входа в мастерскую стоял Архипов — молодой парень, только после института, шумный и восторженный. Рядом с ним — Лена, единственная женщина в мастерской, ландшафтный дизайнер, молчаливая и острая на язык.

— Виктор Андреич, — окликнул его Архипов, — а правда, что вы до аварии были совсем другим?

— В каком смысле?

— Ну, мне Борис Матвеевич рассказывал. Говорит, вы были резкий, громкий, всё время спорили с заказчиками. А теперь — тихий. Как будто вас подменили.

Лена бросила на Архипова быстрый взгляд — мол, заткнись. Но Виктор не обиделся.

— Не знаю, — сказал он. — Может, и подменили.

Архипов засмеялся, приняв это за шутку. Виктор не стал его разубеждать.

До конца рабочего дня он сидел над перекрытиями, потом ездил на объект — особняк на Английской набережной встретил его запахом мокрой штукатурки и старого дерева. Леса стояли до третьего этажа. Рабочие снимали позднюю лепнину — осторожно, по сантиметру, как снимают бинты с раны. Под лепниной открывалась старая кирпичная кладка — настоящая, историческая, которую клали ещё при Екатерине.

Прораб, мужик по имени Сергеич, встретил его у входа:

— Виктор Андреич, у нас тут косяк. Вот здесь, на втором этаже, балка гнилая. Я же говорил, что гнилая. Надо менять.

— Показывайте.

Они поднялись на второй этаж. Балка действительно была гнилая — дерево крошилось под пальцами. Виктор осмотрел её, сделал замеры, записал в блокнот.

— Будем менять. Закажите дуб. Цельный. Никакого клееного бруса.

— Дорого.

— Памятник федерального значения. Экономить не положено.

Сергеич вздохнул, но спорить не стал. Виктор провёл на объекте три часа. Сверил чертежи, проверил кладку, расписал фронт работ на неделю вперёд. Руки работали уверенно. Голова была занята другим — шкатулкой.

— Виктор Андреич, вы сегодня рассеянный, — заметил Сергеич.

— Я в порядке.

— Ну-ну.

В пять вечера он сел в метро. «Невский проспект». Пересадка. «Василеостровская». Шестая линия.

Дом номер двенадцать по Шестой линии был старый, доходный, постройки конца девятнадцатого века. Облупленная штукатурка. Тёмный колодец двора. Парадная, в которой пахло сыростью и кошками. Лифт не работал — видимо, уже давно. Виктор поднялся на третий этаж пешком.

Люба открыла сразу, будто ждала под дверью. Всплеснула руками:

— Приехал! Ну слава богу. А я уже думала — опять пропадёшь. Проходи, проходи. Чаю хочешь? У меня пирожки с капустой.

— Не надо. Давай сразу к делу.

— Ну, как знаешь.

Она провела его в кабинет.

Кабинет напоминал музейный запасник после землетрясения. Книжные шкафы до потолка, забитые так, что полки прогибались. Книги на тибетском, санскритские рукописи под стеклом, пожелтевшие карты, атласы, словари. На стенах — тханки: буддийские иконы на шёлке, с Буддами, бодхисатвами, гневными божествами. У дальней стены стоял старый глобус — потрескавшийся, с выцветшими материками. На подоконнике — бронзовые статуэтки: многорукий Шива, Ганеша с хоботом, сидящий Будда. На полу — стопки журналов и выписок. Пахло табаком и старой бумагой. И ещё чем-то — сладковатым, тяжёлым, нездешним. Наверное, благовониями. Наверное, дядя жёг их здесь, когда работал.

— Он здесь жил последние годы, — тихо сказала Люба. — Почти не выходил. Говорил, что книги — лучшая компания. Соседи его боялись. Думали, колдун.

— А он был колдуном?

— Нет. Просто странный. Как все учёные. Как ты.

Виктор не нашёлся, что ответить.

— Он болел последний год, — продолжала Люба. — Сердце. Врачи говорили — надо в больницу. Он отказывался. Сказал: «Я ещё нужен. Я должен дождаться». Чего — не объяснил. А потом вдруг позвонил мне и сказал: «Люба, если что — шкатулку Виктору. Только ему. Запомни». Я запомнила. И вот.

— Почему мне?

— Не знаю. Он тебя любил. Ты единственный из всей семьи, кто интересовался его работой. Ты в детстве мог часами сидеть у него в кабинете, рассматривать книги, задавать вопросы. Он говорил: «Витя далеко пойдёт». И вот ты пришёл. Только он уже не увидит.

Виктор прошёл вглубь комнаты. На письменном столе, среди вороха каталожных карточек и исписанных мелким почерком листов, стояла она.

Шкатулка.