Страница 7 из 24
— Кенгуру. В Сиднейском зоопарке. Я пришёл туда за день до отлёта и просто смотрел, как они прыгают. Глупо, да? Весь мир рушится, а я смотрю на кенгуру, — он невесело усмехнулся и потёр переносицу. — Я тогда подумал: «Вот оно. Последнее, что я запомню о Земле — это кенгуру». А теперь получается, что это и есть моё последнее воспоминание о доме. О том, что мы потеряли.
Мара не нашлась что ответить. Она просто стояла и слушала, скрестив руки на груди.
— Я не боюсь умереть, — произнёс связист. — Я боюсь, что всё это было зря. Что мы летели через полгалактики только для того, чтобы одна дурацкая чёрная дыра сожрала нас на завтрак. Это... обидно, понимаешь? — он поднял на неё глаза. — До чёртиков обидно.
— Понимаю, — ответила собеседница.
— Но знаешь что? — он вдруг улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти настоящей — не маска, не защитная стена, а что-то живое. — Если уж мне суждено сдохнуть в чёрной дыре, то пусть это будет самая весёлая чёрная дыра в истории. Я обещаю. Буду шутить до последнего. Даже когда горизонт событий начнёт поджаривать нам задницы.
Норвежка не выдержала и фыркнула.
— Спокойной ночи, Джаспер.
— Спокойной ночи, капитан, — он отсалютовал ей двумя пальцами и, сунув руки в карманы, зашагал прочь.
Женщина зашла в свою каюту, закрыла дверь и впервые за трое суток позволила себе просто лечь на койку, не раздеваясь, и закрыть глаза. Мышцы ныли, веки горели, в висках стучало.
Перед тем как провалиться в сон, Джейд поймала себя на мысли: «Капитан. Он назвал меня капитаном».
И эта мысль почему-то не испугала её.
Глава 3. Ближний круг
На четвёртые сутки после катастрофы Мара Джейд проснулась с мыслью, что вселенная стала меньше. Это было странное, иррациональное ощущение — не физическое, а скорее экзистенциальное. Раньше, когда она стояла на мостике «Авроры» и смотрела в иллюминатор, то видела бесконечность. Звёзды, туманности, спиральные рукава далёких галактик — всё это обещало простор, движение, свободу. Вселенная была огромной, и где-то в этой огромности, за миллиардами километров пустоты, находился их новый дом. Теперь же реальность сжалась до размеров чёрного диска, висящего в центре панорамного окна. Мир стал конечным. Измеримым. Обречённым.
Дыра росла в иллюминаторе — идеально круглый, абсолютно чёрный зрачок, окружённый радужным ореолом аккреционного диска. С каждым днём она становилась чуть больше. Совсем чуть-чуть — на миллиметры, незаметные невооружённому глазу, но приборы фиксировали рост с безжалостной точностью, и каждая новая сводка напоминала: время уходит. Бездна приближается. Обратного пути нет.
Норвежка стояла перед зеркалом в своей каюте и впервые за четверо суток внимательно посмотрела на себя — не мельком, не вполглаза, а по-настоящему. Из отражения на неё глядела женщина, которую она не сразу узнала. Пепельно-светлые волосы, обычно собранные в тугой узел, сейчас висели спутанными прядями, руки так и не дошли привести их в порядок. Серые глаза покраснели и запали, под ними залегли тёмные круги, следствие бессонных ночей и бесконечного потока адреналина. Черты лица заострились, скулы выступили резче, чем обычно. Джейд всегда была скорее жилистой, чем худой — двенадцать лет службы не оставляли места для лишнего веса, но сейчас она выглядела так, будто потеряла килограмм пять за последние дни. А может, так оно и было. она не помнила, когда в последний раз нормально ела.
— Ну и видок, — пробормотала Мара своему отражению и плеснула в лицо холодной водой из умывальника.
Вода пахла металлом и фильтрами — рециркулированная, безжизненная, но это была вода, и женщина была благодарна ей. Затем собрала волосы в тугой хвост — не узел, это подождёт до лучших времён, но хотя бы хвост. Надела чистый комбинезон — серый, стандартный, с нашивкой «Аврора» на груди и знаками различия старшего помощника на воротнике. Замерла, глядя на серебристые шевроны. Знаки старшего помощника капитана, не капитана. Джейд до сих пор не сменила их и дело было не в бюрократической формальности. Сменить шевроны означало признать, что Торрес мёртв окончательно и бесповоротно, что она — капитан. Что это её корабль, её команда, её ответственность.
Мара не была готова. Пока.
Над койкой висела голографическая репродукция «Звёздной ночи» Ван Гога — подарок сестры, оставшийся на Земле. На полке стояла настоящая, не реплицированная книга — бумажный томик древнескандинавских саг на старонорвежском, переданный бабушкой. Исполняющая обязанности капитана не открывала его уже несколько лет, но само присутствие книги успокаивало — как якорь, связывающий её с чем-то настоящим, не цифровым, не синтетическим.
На столе лежал планшет Торреса. Она забрала его с мостика в тот первый час, пока тело капитана ещё находилось в кресле. Не из сентиментальности — из практичности. В планшете могли быть данные, расчёты, заметки — всё, что Элиас успел сделать перед смертью. Мара сказала себе, что это важно для миссии, но была и другая причина та, которую она не проговаривала даже мысленно. Та, от которой перехватывало дыхание при каждой попытке взять планшет в руки.
Женщина хотела понять. Понять, что происходило в голове человека, которого знала двенадцать лет, в последние часы его жизни. Понять, почему он сдался. Понять, было ли его решение мгновенным импульсом или холодным расчётом. И, самое главное, понять, не ждёт ли её саму та же судьба, не придёт ли и она однажды к тому же выводу.
Планшет лежал на столе, и каждый раз, проходя мимо, норвежка чувствовала его присутствие — немой укор, вопрос без ответа, чёрный экран, скрывающий чужие тайны. Джейд пока не включала его. Не могла заставить себя увидеть файлы Элиаса, его записи, его голос, но он был там. Ждал.
Мара вышла из каюты и направилась в гидропонный сад — единственное место на корабле, где ещё можно было дышать полной грудью. Гидропонный сад «Авроры» располагался на третьей палубе и занимал пространство размером с теннисный корт. Высокие, в два человеческих роста стеллажи с растениями тянулись ровными рядами, источая запах влажной земли и хлорофилла. Здесь выращивали овощи: помидоры, огурцы, салат, перец, бобовые культуры. Здесь цвели цветы — небольшая секция, выделенная по личной просьбе психологов миссии ещё на Земле. Считалось, что вид живых растений снижает уровень стресса у экипажа. Сейчас эта теория проходила самую суровую проверку в истории космонавтики.