Начало

Пока шел бой у брода, пешие ратники время даром не теряли. Соединившийся воедино русский лагерь превратился в мощное полевое укрепление: земляные шанцы на пушечных батареях, противоконные рогатки, прикрывшие пустующее пространство промеж шанцев. Ну и конечно, единое для всех полков кольцо гуляй-города, защищающее позиции русского войска как с тыла, так и от внезапной ночной атаки. Перед всадниками убрали рогатки, раздвинули в стороны телеги, прикрывающие «ворота» русского табора, и вереница конных воинов Ромодановского втекла в лагерь Трубецкого, словно огромный полоз.

– Думал, конец мне, когда лях саблей замахнулся… – Бурмистров и Жуков помогли Шилову слезть с коня, после чего тот без сил завалился прямо в траву, устало добавив: – С головой попрощался.

– Ну и зря. Голову бы снесли разом, тут же и отмучился. А вот страдальцы, кому ногу оттяпали или руку с концами, тем куда хуже… – Алексей не преминул подшутить над товарищем, в то время как Пётр с надеждой осмотрелся по сторонам. Должны же их покормить, али как?! Живот уже сводит от голода.

– Очень смешно, Леша, – негромко, но вполне четко произнес Шилов. – Вон, лучше воды дай увечному ратнику, да пожрать что раздобудь!

– Ну, это мы мигом…

– Кто там пожрать просит? – из темноты вдруг показался чернявый, чуть смахивающий на татарина стрелец лет тридцати с лихо заломленной набок шапкой. Дети боярские разом жадно втянули воздух, уловив добрый аромат наваристой каши.

– Сюда иди, к нам иди, служивый!

– Иду, братцы, иду… Только котелок на четверых, вас же трое.

– Прохор! Ушаков, Проша! К нам иди быстрее!!!

Жуков заорал так, что заржали в стороне лошади, коих Пётр отвел к коновязи, стрелец же лишь широко, чуть насмешливо улыбнулся, после чего вопросил:

– Увечные есть? Могу раны обработать.

– Мне помоги, браток… Да вон еще, тезку твоего, Петра Бурмистрова, пулей задело. Как величать-то тебя, мил человек?

Ратник вновь улыбнулся, одновременно с тем сняв с шеи шнурок с болтающимся на нем берестяным чехлом.

– Ворона. Пётр Ворона меня кличут. Со стрелецкого приказа я Матвея Спиридонова, в полку окольничих князей Семёна Пожарского да Семёна Львова мы служили. Теперь же наш приказ под начало князя Ромодановского передали. Вот и послали к вам с едой, покормить да увечным чем помочь.

Дети боярские угрюмо замолчали – даже всегдашний балагур Жуков не нашелся, что сказать, вспомнив о всадниках, попавших в засаду крымского хана. Между тем стрелец, чуть намочив наспех наложенную на руку Шилову повязку, с высунутым от усердия языком снял ее, а затем ловко достал засапожный нож и в два счета смахнул рукав Васькиного кафтана. Резал с необыкновенной сноровкой, не оставив даже царапины. Шилов да подошедший к товарищам Ушаков успели лишь вздрогнуть от удивления. А Ворона уже начал натирать края не успевшей толком схватиться раны мазью, пахнущей березовым дегтем, медом и какими-то травами. После чего достал из сумы чистые по виду лоскуты нательной рубахи и, также намазав их своим снадобьем, принялся быстро и сноровисто перевязывать Шилова.

Бурмистров же, наскоро промыв царапину на щеке и покрывшийся коростой кончик уха, самостоятельно втер в кожу пахучую мазь.

– Деготь воспаление уберет и заразе никакой не даст в рану зайти, а мед вытянет то, что уже попало. Завтра должен уже на ноги встать, у тебя ведь не столько увечье, сколько глубокий порез. Но и про молитву, конечно, не забывай!

– Спаси тебя Бог, братец! – Васька крепко сжал руку стрельца. – С нами отведай кулеша!

– А это вовсе и не кулеш, – улыбнулся Ворона. – Это полбяная каша с солониной – наша, стрелецкая!

– О-о-о! Вот это дело, сейчас отведаем… Ты, Пётр, с нами повечеряешь?

– Вечерял уже. Да и в бою я не был, а вам силы восстановить надобно.

Повторно приглашать никого не пришлось. Достав ложки, дети боярские, включая повеселевшего и заметно взбодрившегося Шилова, принялись по очереди запускать их в котелок, сноровисто извлекая на свет Божий крупную, хорошо запаренную крупу, перемеженную небольшими кусочками размякшей в вареве, а от того куда более мягкой солонины.

– О-о-о, вкуснота! Сюда бы еще сальца топленого с мясными прожилками, да лучка, на нем жаренного, чтобы золотистый был, прозрачный.

– Ну, ты замашки-то свои дворянские брось, сын боярский. Я же тебе говорю: каша стрелецкая, из того хлебного да соляного довольствия, что нам царь-батюшка выделил! – на сей раз Ворона даже не улыбнулся, а недобро так оскалился. – А если серьезно, сало копченое да сухари мы впрок оставили, на завтра. Кашу, что могли бы утром поснедать, вам отдали, а как сеча начнется, так уже не до горячего будет, когда варить? Так хоть будет чем силы подкрепить.

– Умно…

Бурмистров же остро так посмотрел на стрельца:

– Что думаешь, тезка, уже с утра все начнется?

Ворона пожал плечами:

– Татарва сразу после намаза на нас полетит – ни свет, ни заря. Но в гуляй-городе нам крымчаков опасаться нечего, из пищалей да тюфяков живо степняков отвадим! Но покуда поганые перед табором кружить будут, отвлекая, ляхи да черкасы могут уже и на штурм пойти.

– Приходилось с погаными биться?

– Да было дело… Поснедали, братцы?

Прохор, зачерпнувший последнюю ложку полбы, молча кивнул, быстро пережевывая кашу, а Шилов с чувством повторил:

– Спаси тебя Бог, братец! Особливо в грядущей сече.

– Не переживайте, братцы, сдюжим! Да и завтра, небось, еще свидимся. Так что не прощаюсь.

Стрелец шутовски поклонился товарищам, подхватив пустой котелок, после чего стремительно исчез в ночи. Детей же боярских после еды явственно потянуло в сон. Благо что ставшие где-то неподалеку донские казаки затянули явно старинную и немного тоскливую песню. Полные одновременно и горечи, и любви к родным краям да к казачьей воле слова разнеслись вокруг, баюкая уставших от брани воев… А с другой стороны лагеря в рейтарском стане вдруг послышался струнный перебор, родивший мелодию, дивно и непривычно перекликающуюся с песней казаков.

Некоторые воины развалились без подклада прямо на сухой земле и уже уснули. Другие, подобно товарищам Бурмистрова, разложили на земле конские потники, укрыв их сверху подседельными чепраками да примостив седла под голову. У кого имелись плащи, тот дополнительно накрылся плащом иль сменным кафтаном. Пётр же Бурмистров лег на подстилку прямо в тягиляе, сняв с себя лишь кирасу.