Начало

Но вот уснуть сразу он так и не смог, несмотря на то, что парой мгновений ранее мечтал лишь как можно скорее прикрыть глаза и провалиться в спасительное забвение… Но вроде бы и баюкающая казачья песнь разбередила душу, и сон отступил, стоило лишь поднять глаза к усеянному звездами небу. Перед внутренним взором вдруг стали мелькать смазанные лица тех, с кем он сегодня рубился, а в ушах зазвучали бесчисленные «Пали-и-и!». И даже обоняние вроде как вновь уловило запах сгоревшего пороха.

Стоило лишь усталости отступить, как весь ужас прошедшего дня навалился на Бурмистрова – и еще страшнее стало от осознания того, что ничего не кончено, и новый день принесет еще одну, возможно, даже более тяжелую сечу.

Пётр раздраженно повернулся на бок, надеясь отогнать от себя пугающие мысли, разом полезшие в голову. Вон, Проша и Василий уже вовсю храпят! Но тут же послышались шаги, и из темноты показался Алексей, несущий с собой связку бурдюков.

– Не спишь? А я думал, что уже уснул. С собой бы позвал! Ведь никто же не вспомнил, что воды практически не осталось! А когда я спохватился, все уже вроде как прикорнули. Хочешь пить? Холодная, родниковая, аж зубы ломит!

– Не откажусь!

Вода оказалась действительно холодной, чистой, очень вкусной, без всяких запахов затхлости или речной тины. Увы, но питье не успокоило Петра, а лишь взбодрило.

Ночь окутала его, как черное покрывало, а направление мыслей приняло другую сторону – Бурмистров задумался о попавших в полон ратниках. Тех, кто выжил в сече и кто не был сильно изувечен, последних, за исключением богатых дворян, поганые режут сразу. Если верить слухам, конечно. За крепких мужиков в Крыму дадут хорошую цену, и не только на галерах или, там, в корпусе янычар. Ведь сами степняки дома палец о палец не ударят! Однако людоловство приносит им не только деньги, но и возделывающих многочисленные пашни и сады рабов. А коли полоняник еще и какому ремеслу обучен, так его продадут в услужение ремесленникам-туркам. Зато дворян из состоятельных семей, подобных Жукову или Ушакову, можно втридорога продать родным.

Правда, уже сам царь ввел обязательный для всех налог с каждой сохи – налог на выкуп из полона басурманского. Да и посольский приказ свой хлеб ест не напрасно, царевы посланники ведут поиск не только на невольничьих рынках. Нет, посольцы также ходят и по дворам богатых крымчаков со списками тех, кого следует выкупать в первую очередь. Вот только попадет ли простой сын боярский или солдат-рейтар в сей список? И как быть, если число угодивших в полон ратников пойдет на многие сотни?

Ну а о том, чтобы принять магометанство и через измену вере стать ханским выкормышем, Пётр даже на мгновение не задумывался.

– Не спится?

Алексей также не спешит укладываться – распластался на чепраке, укрылся добротным шерстяным плащом, да подобно Петру, лупит глаза на небо, любуясь звездами. Не дождавшись ответа Бурмистрова, Жуков продолжил, спеша выговориться и поделиться с товарищем терзающими его думами:

– Я все детство мечтал, что возьму в руки сабельку, да подобно отцу и деду, и прадеду, буду крушить ворогов царства Московского: татар, турок, ляхов, литовцев, черкасов. Прославлюсь, буду самим царем пожалован в сотенного голову, а там и в тысяцкого. И чтобы все девки рты раскрывали от восхищения при виде славного богатыря, самого Алексея Жукова!

– Хорошие мечты… Особенно про девок, – невольно усмехнулся Пётр.

– Ага, мечты, грезы… – как-то странно протянул товарищ, после чего совсем иным голосом продолжил: – Я как в черкаса сегодня впервые самопал разрядил, так весь и обмер. С пяти шагов же пальнул, видел, что жизнь отнял. И такой на меня ужас напал, такая оторопь – не пошевелиться! Так что когда второй казак на телегу-то запрыгнул и сабелькой на меня замахнулся, я и двинуться не смог. Верно ты сказал, срубил бы меня черкас сегодня, как пить дать срубил бы.

– Ну, полно, братец. Ведь и ты же меня сегодня не один раз спас.

Жуков как-то странно усмехнулся:

– Спас… Мы когда Ваську подраненного на плечах тащили, а нам в спину ляхи палили да за нами по пятам бежали, думал я, что настал мой последний миг, что конец пришел. И веришь, нет, – едва смог себя остановить, чтобы не бежать от вас, бросив Ваську! Бежать, завывая от ужаса… Едва себя сдерживал, а от страха ноги уже ватными стали, еле слушались. И не знаю я, смог бы с вами до конца остаться, иль все же показал бы спину. Откровения всегдашнего балагура и забияки, сумевшего в критический момент боя взять командование на себя и организовать отпор, застали Петра врасплох. Кто-кто, но вот Лёшка Жуков казался Бурмистрову самым храбрым и умелым воином из их товарищества… И вдруг такой поворот.

Так что и ответил он не сразу, а собравшись с мыслями, когда закручинившийся Алексей, наверное, успел уже пожалеть о том, что решился выговориться.

– Мечты мечтами, друже, кто из нас по детству не мечтал о ратной славе, да чтобы девки рты разевали, только нас заприметив, ну? И все мы в грезах были богатырями да храбрецами, да красавцами писаными, щеголяли в зерцалах с позолотой, как у князя, да шелковом исподнем, ага! Но храбрым быть легко, пока не познаешь страха, пока не побываешь в бою. А вот после ты или победишь свой страх, или нет. Истинно храбр не тот, кто ничего не боится, ибо это скорее глупость. Истинно храбр тот, кто страх свой одолел. Одна беда – не един раз со страхом придется бороться. Не един раз…

Жуков невесело усмехнулся:

– Твоя правда, Петя, твоя правда… Спать нам пора – вон, луна уже через половину небосвода прошла, не так далеко до рассвета.

Бурмистров лишь согласно кивнул, но тут Алексей негромко добавил:

– Спаси Бог, что выслушал. И что не осудил.

Пётр с неожиданным для себя сердечным теплом улыбнулся:

– Ты мне сколько раз за сегодня жизнь спас? Какие тут осуждения…

Вскоре обоих ратников сморил глубокий, без сновидений, сон. А над гуляй-городом по-прежнему плыла ранящая душу своей красотой, негромкая казачья песнь…