Начало

Грохнул выстрел пистоля, потом еще один – вслед за Алексеем свой единственный самопал разрядил в ворога Шилов. В ответ так же вразнобой ударило несколько выстрелов, но, как видно, целились драгуны или в бегущих, или в соратников Петра. Ему повезло, свинцовый шмель вновь просвистел рядом, свой же пистоль Бурмистров разрядил в рванувшегося к нему первым ляха, и тотчас болезненно вскрикнул.

Вражеская пуля хлестнула по щеке, буквально срезав мочку левого уха.

А следом сквозь облачко порохового дыма на Петра ринулся поляк с яростно перекошенным с досады лицом: стрелял в голову москаля, да тот дернулся в последний миг, вот и промахнулся.

Противник Бурмистрова не иначе как офицер – настоящий шляхтич, настоящий павлин. Парчовый кунтуш да кольцо с каменьями прямо на правой руке, сжимающей эфес сабли. Последняя молнией устремилась к Петру, но тот успел перекрыть собственным клинком, впрочем, тяжелый удар врага едва не провалил его блок. Сталь высекла искру при ударе о сталь, и в тот же миг кольцо попало на глаза Бурмистрову, невольно отметившему украшение.

Еще удар, стремительный, резкий, смертоносный! Русский ратник едва успел отпрянуть, мельком взглянув на противника; глаза пана горят яростью, а на губах его играет презрительная усмешка. Сейчас расправится с молодым москалем и примется за другого. Уверен в себе, наверняка опытен, по-польски спесив. А ведь вокруг кипит сеча, раздается лязг встречающихся клинков и глухая брань соратников, коим сам Пётр никак не может помочь. Да и они не могут прийти на помощь товарищу.

А вот ляху вскоре поспеет подмога.

– За отца!

Разжигая в себе ярость, заглушившую природную неуверенность и страх, Бурмистров ударил первым, но ударил слабо, тут же отдернув руку с клинком. Получилась какая-то неловкая, топорная обманка, но перекрывшийся саблей шляхтич с яростным ревом рубанул вдогонку. Однако клинок его вдруг соскользнул по лезвию дедовой сабли, направленной острием вниз. А Пётр, сместившийся вправо коротким подшагом, точь-в-точь повторив движение чернявого казака, крутанул саблю над головой и рубанул наискось, сверху вниз, вложив в удар всю злость на врага.

– За отца!

Удар рассек шею шляхтича с протягом, и противник замертво рухнул наземь – вовремя! На Петра тотчас налетел еще один драгун, чуть-чуть не успевший на выручку офицеру, и его клинок со звоном встретился с дедовской саблей Бурмистрова. Отцовская сгинула вместе с батей… Пётр парировал удар и скакнул назад, разрывая дистанцию, но поляк тут же пошел на сближение, закрутив клинком настоящий круг смерти. Впрочем, уже в следующий миг его сабля прервала завораживающую пляску отточенной стали, рухнув на голову Петра. Тот чудом успел перекрыться и даже рубанул вдогонку, но противник отскочил назад, изрыгая отборную брань. Бурмистров не остался в долгу:

– Собака польская!

– Курва!

Лях вновь пошел на сближение и резко рубанул от себя, снизу вверх. Удар его пришелся на «заставу», первую треть клинка, и ведь драгун специально целил по сабле! Она едва не вылетела из пальцев Бурмистрова, а кисть его пронзило острой болью. Поляк же тотчас вскинул клинок над головой, крутанув для добивающего удара – но в сей же миг Пётр увидел, почувствовал нутром свой шанс! И прежде, чем наточенная елмань обрушилась бы на его шишак, он с шагом навстречу ворогу резво присел, закручивая корпус влево, и одновременно с тем рубанул саблей с протягом через незащищенный живот противника.

Готов.

– Уходим к коням, уходим!

Жуков также вышел из схватки победителем, потянув за собой пошатывающегося, раненного в правую руку Шилова. Пётр мгновенно сориентировался и подставил товарищу плечо, но уйти бы им никто не дал. Как вдруг едва ли не над самыми головами детей боярских загремели выстрелы карабинов и пистолей – Ромодановский отправил на выручку своим воям рейтаров Саса, приведших также заводных коней. Залп рейтаров остудил пыл ляхов, а уцелевшие ратники со слезами счастья принялись забираться в седла чужих коней. Лишь бы вырваться!

На счастье Петра, Ветерок сам рванулся к Бурмистрову, а Жуков помог ему усадить Шилова в седло. Верный жеребец недовольно всхрапнул, но хозяин его уже ловко запрыгнул в пустующее седло незнакомого ему пегого коня да схватил Ветерка под уздцы.

– Уходим!

Внутренне Бурмистров готовился к худшему – к прорыву сквозь густую массу татар, сквозь дождь из стрел. К аркану на своей шее. Но оказалось, что князь сумел организовать отпор крымчакам, бросив навстречу прорвавшимся рейтарский полк Змеева практически в полном составе. А следом и часть конных детей боярских. В свою очередь, и татарва миновала неизвестный русским ратникам брод (указанный, как позже оказалось, перебежчиком-запорожцем) не в полном составе ханской рати.

Рейтары встретили врага залпом в упор – после чего началась хаотичная конная схватка, в которой смешались «черные всадники» и дети боярские, крымчаки и ногайцы… Но русские воины эту схватку выиграли, отбросив степняков в яростной сече!

А уцелевшим драгунам, детям боярским и рейтарам Саса повезло поспеть уже к самому концу боя и благополучно вырваться из гибельного кольца окружения с прочими воинами князя Ромодановского.

Закатное солнце медленно опускалось за горизонт, окрасив землю царственным багрянцем. Последние лучи его нежно коснулись ковылей и прочих степных трав, обратив их в золотистые и медные волны, потревоженные ветром. Каждый стебель, каждая цветущая ромашка или колосок пшеницы словно начали вдруг светиться, как будто и сами впитали в себя солнечные лучи.

Но ведь и сам небесный свод обратился холстом гениального художника, кисть которого смешала голубые, оранжевые и пурпурные оттенки, причудливо перетекающие друг в друга.

А еще ветер принес с собой ароматы степи – свежесть полевых цветов, сладковатый запах трав и легкую нотку земли, прогретой солнцем. И все это было столь необычно и непривычно после целого дня, провонявшего сгоревшим порохом да людской кровью. Столь разительным был контраст между красотой, созданной Творцом природы, и мраком бойни, едва не затянувшей в свои гибельные объятья Петра Бурмистрова, столько раз шагнувшего сегодня к самому краю, что из глаз ратника по щекам его невольно побежали слезы.

Впрочем, оплакивал он тех ратников, кто остался на переправе, павших на его глазах товарищей, кому он уже никак не смог помочь. А заодно и всех тех несчастных, кто угодил в ловко подготовленную ханом западню.