Страница 20 из 163
К театру Ираида Дмитриевна относилась с опаской, однако проведенная Лидией тщательная артподготовка возымела свои плоды, а потому билеты на субботний спектакль были куплены. Василий Оттович также времени не терял. По договоренности с распорядителями курзала, стоило Шевалдиным купить свои билеты, как места справа и слева от них были забронированы за Фальком. В заговоре с удовольствием согласился участвовать приятель Василия Оттовича, отставной товарищ прокурора Неверов. Павел Сергеевич, находивший отношения Фалька и Лидии умилительными, согласился занять стульчик рядом с Ираидой Дмитриевной, где бы она ни села, и отвлекать ее внимание.
К субботе также появились новости и по расследованию. Причем Фальк узнал о них опять же благодаря Неверову. Заглянув вечером четверга в курзал, Василий Оттович застал отставного товарища прокурора в сигарной комнате. Компанию ему составлял следователь Новиков. Павлу Сергеевичу он приходился протеже и любимым учеником, а потому не стеснялся изредка советоваться с бывшим наставником. Завидев их, Фальк попытался тактично развернуться и уйти, но Новиков успел его заметить и жестом пригласил присоединиться. Василий Оттович не имел ни малейшего желания участвовать в обсуждении вопросов следствия, но отказываться было невежливо.
– Как я и говорил до вашего появления, доктор, алиби князя Несвицкого подтвердилось, – продолжил свой рассказ Арсений Устинович после обязательных приветствий, принесенного коньяка и разожженных сигар. – В девятнадцать ноль-ноль у него была встреча в здании министерства на Дворцовой площади, засвидетельствованная несколькими людьми. Формально за час и двадцать минут можно добраться от Зеленого луга до Петербурга, но вот успеть при этом выйти в море и совершить убийство – вряд ли. Вернуться до начала шторма он точно бы не успел. Получается, что кто бы ни оказался на борту яхты, это был не Константин Михайлович. И вот тут у нас возникает интересный нюанс…
– Друзья князя должны были хорошо знать неизвестного вам четвертого гостя, чтобы добровольно выдать его за Несвицкого, – покивал Фальк.
– Я же говорил, у Василия Оттовича не мозг, а машина для логических умопостроений, – довольно улыбнулся Неверов, выпуская изо рта облачко дыма.
– Именно! – воскликнул Новиков. – Однако, хотя князя не было на яхте, он все равно мог бы быть замешан в преступлении. Например, с помощью наемного убийцы.
– Ну, это маловероятно, – нахмурился Фальк. – Убийца по найму?! Право слово, у нас все-таки Петербург, а не дикая Италия!
– Вы бы удивились… – грустно произнес Неверов.
– А что же новый осмотр яхты? – уточнил Василий Оттович. – Дал ли он какие-то новые зацепки?
– Нет. Ни крови, ни гильз. Пустые бутылки да эта ваша странная, невесть откуда взявшаяся шерсть – все, что осталось на борту.
– То есть железных доказательств того, что Константин Михайлович причастен к произошедшему, у нас нет…
– Воля ваша, доктор, а все же Несвицкий мне по-прежнему подозрителен, – протянул Арсений Устинович. – Смею надеяться, что выработалось во мне за годы работы некое чутье, словно у охотничьей собаки. И вот оно-то мне подсказывает, что князь что-то от нас скрывает. Необходимо выяснить что…
– Доверяю твоему чутью, друг мой любезный, но о других версиях ты все же не забывай, – назидательно сказал Павел Сергеевич. – Мы знаем, что на яхте разыгралась некая драма, но не знаем всех ее участников и мотивов.
– И давайте не будем списывать со счетов возможность того, что убийца, потерпев кораблекрушение, скрывается где-то в Зеленом луге, – добавил Фальк, вспомнив разговор с Лидией.
– А я и не списываю, – ответил Новиков. – По штату вашему Сидорову полагаются несколько стражников
[5]
[Нижние чины уездной полиции, сельский аналог городовых.]
в подчинение. До сей поры в них не было нужды, но по моему настоянию исправник выделил необходимые средства на наем двух временных сотрудников. Они будут патрулировать деревню днем и ночью. Надеюсь, вам так будет покойнее?
– Гораздо, благодарю вас, – кивнул Фальк.
Поэтому теплым субботним вечером вокруг сцены на летней площадке курзала прогуливался не только урядник Сидоров, но и два солидного размера молодца, которых Александр Петрович рекрутировал среди постоянных жителей Зеленого луга. Но натуральным чудом стала не щедрость исправника, одобрившего выделение денег, а то, что истинную причину их найма удалось сохранить в секрете. Из всех обитателей Зеленого луга об убийстве Рыбина знали только Сидоров, Фальк, Лидия, Неверов, доктор Федоровский да Харон с Аидой. Знали – и держали язык за зубами. Поэтому остальным дачникам, конечно же, было известно о кораблекрушении, хозяине яхты и гибели одного из членов экипажа, но вот о том, как именно он погиб, дачники пребывали в неведении. Даже пронырливый «Зеленолужский вестник» опубликовал заметку, в которой пересказывал моряцкие легенды, но более таинственности не нагонял. Массовая истерия вокруг появления серого монаха в мае многому научила Сидорова, и допустить ее повторения Александр Петрович не намеревался. А потому тема выброшенной на берег яхты, конечно же, захватила умы зеленолужского общества, однако уже к субботе дачная публика была куда более заинтересована в грядущем спектакле.
Василий Оттович винил в этом столичных актеров. Зеленый луг – все-таки не Павловск, где спектакли с участием артистов петербургских театров давались чуть ли не ежедневно. До этого лета любые постановки в Зеленом луге предпринимались исключительно любителями и приносили в основном боль. Чаще – моральную, для публики, вынужденной лицезреть сии действа. В исключительных случаях – физическую, для самозваных актеров, неспособных вовремя оценить настроение аудитории и услышать гневный ропот, растущий на протяжении их выступления. Обитатели Зеленого луга, конечно, славились своей тактичностью и интеллигентностью, но всему бывает предел. Профессор словесности Никопольский, пару лет назад попытавшийся поставить на летней сцене курзала свою аллегорическую трагедию, написанную стихами в традициях древнегреческого пятисложного дохмия
[6]
[Архаичный стихотворный размер.]
, ощутил это на своем горбу. В экзекуции, говорят, участвовали даже сами актеры, доведенные его придирками до крайней степени отчаяния.