Страница 84 из 97
Было шесть утра, когда я вернулся в свою квартиру. От меня пахло кровью, потом и великой природой, и, верите или нет, я выглядел не лучшим образом. Я всё ещё выглядел в триллион раз лучше большинства людей — очевидно, — просто не божественно-великолепно, как Энцо Ферранте.
Я не мог дождаться, чтобы затащить свою задницу в душ, смыть всю грязь Славы и проспать до позднего вечера. Всё остальное могло подождать; с Братвой можно было разобраться завтра.
В лифте по пути к себе я проверил Instagram. Мой последний пост собрал рекордные 62 тысячи лайков. Большинство из них были даже не от моих подписчиков. Полагаю, люди были в восторге от того, что я принял своё истинное «я». Я тоже был в восторге, даже если мой псориаз был хуже, чем когда-либо, и я всё ещё страдал от частых приступов тревоги и неуверенности в себе.
Лифт звякнул, открываясь, и я вышел.
Я замер.
Прислонившись к моей двери, на полу, сидел Том Ротвелл, одетый в строгий костюм, волосы в восхитительном беспорядке.
Я что… умер? Потому что Том в тот момент выглядел как ангел.
Чёрт, если я умер и попал в рай, кто-то потеряет работу. Несколько человек, скорее всего. Бог будет в ярости. Если, конечно, это не награда за убийство той пизды Славы и избавление мира от его гнева.
Взгляд Тома метнулся вверх от телефона, и он вскочил на ноги, не в отличие от школьника, пойманного на чём-то непослушном. Я заставил себя стоять смирно из страха, что причиню ему боль, если брошусь на него. Моя телесная реакция на него пугала меня. Она была висцеральной и мощной, как удар током.
И было что-то ещё. Внезапно я почувствовал себя почти… застенчивым.
Ага. Я знаю. Я. Застенчивый. Неслыханно. Но он отдал так много ради меня, что, я не думал, что ещё изобрели подходящие слова, чтобы его отблагодарить.
Ни один из нас не заговорил, но что-то нужно было сказать, и к тому же я бы сделал что угодно, чтобы услышать его прекрасный голос. Так что я фыркнул.
— Агент-Мудак? Серьёзно?
Он попытался улыбнуться, но не совсем получилось. Уголки его губ так и не поднялись полностью в ухмылку.
— Ты подписался на меня в ответ.
— Ну да. Я бы пошёл за тобой куда угодно. — Я взглянул на свои ботинки, покрытые грязью, чувствуя, как щёки теплеют. — Ты это знаешь. Я заноза. Ты сам так сказал.
Он покачал головой.
— Ты никогда не был занозой.
— Тогда что? — Моё сердце билось так сильно в груди, что я не мог сделать нормальный вдох. И я дрожал, понял я, каждая часть меня дрожала от томления и тоски по чему-то, что было прямо передо мной и всё же казалось странно далёким.
— Всем, — тихо сказал он.
— Всем?
— Да, Энцо, ты — всё.
— Ты сказал, что любишь меня. — Я откашлялся. — Ты имел это в виду?
Он закрыл глаза, как будто от боли.
— Да.
— Когда ты влюбился в меня?
Он покачал головой.
— Не сейчас. Не здесь.
Я решил не давить. Момент был таким хрупким, будто сделанным из стекла и готовым разбиться в любую секунду.
Я облизнул губы, глядя на ботинки.
— Я… я сделал то, что нужно было сделать.
Ради тебя, — хотел я добавить.
Я бы сделал для тебя что угодно.
Но не мог произнести эти слова.
Очередная неудачная попытка улыбки. На этот раз это выглядело как гримаса. Вау. Он действительно был плох в этом, если меня не было рядом, чтобы рассмешить его.
— Я ни секунды не сомневался.
— Как мне тебя отблагодарить? — прохрипел я.
— Ты живёшь, ты процветаешь, ты просыпаешься каждое утро гордым тем, кто ты есть, потому что, Энцо, есть так чертовски много того, чем можно гордиться, — ответил он. — И… может, со временем ты меня простишь. Это лучшее «спасибо», которое я мог придумать. Я совершил ошибку. Я думал, что смогу защитить и свою карьеру, и тебя, поэтому предложил тебе сделку. Но в сердце я знал, что ты никогда её не возьмёшь. Это не то, кто ты есть, и именно поэтому я в тебя влюбился. Твоя порядочность, твоя доброта, твоя верность. То, как ты относишься к людям, которых любишь, многое о тебе говорит. И Энцо, быть любимым тобой — величайшая честь, которая может выпасть кому-либо.
Я низко опустил голову, закрывая глаза и позволяя словам проникнуть в меня.
— Но я хочу, чтобы ты знал — с того момента, как ты пришёл ко мне в годовщину смерти Мэтта, я знал, что сожгу Славу и убью операцию, чтобы спасти тебя. Никогда не было сомнений, что я разрушу свою жизнь, чтобы спасти твою. Но я должен был держать всё в тайне. Чтобы это сработало, я не мог позволить себе утечек. Я знал, что ты воспримешь это как предательство, но я всё равно заботился о твоём благополучии больше, чем о наших отношениях.
— Я прощаю тебя, — сказал я. — Конечно, я прощаю тебя, Том. Ты моя первая любовь.
— Первая? — Он выглядел раздавленным.
— Да. Почему?
— Я предпочёл бы быть последней. — Он облизнул губы. — Я бы согласился и на «единственную». Но не на «первую». «Первая» означает, что будет вторая. А я этого не хочу, Мотылёк.
Я тоже этого не хотел. Не было ничего, чего я хотел бы больше, чем быть с ним. Просыпаться рядом с ним, ложиться спать рядом с ним и проводить все часы между либо с ним, либо зная, что где бы он ни был в мире, он принадлежит мне.
Но всё было не так просто. Я остро осознал свои проблемы за последние недели. Моё ПТСР из-за взросления в бешено репрессивной среде, мой отец-абьюзер, моя подавленная сексуальность и, да, несмотря на то, что я любил работать на свою семью, там тоже была травма. Быть с Томом через секунду после камингаута, без шанса переварить всё, что произошло, между нами и за последние двадцать шесть лет моей жизни, было рецептом провала. А это между нами? Я не мог позволить этому провалиться.
У меня не было всего себя, чтобы предложить ему, ещё нет, и я не хотел, чтобы он снова довольствовался объедками. Он делал это раньше, и посмотри, к чему это привело его и Мэтта.
Я слишком заботился о нас, чтобы всё испортить.
— Том… — сказал я, но ничего не добавил. Моё горло слишком сжалось от комка признаний, скрутившегося внутри.
Он закрыл глаза, физически готовясь.
— Почему это ощущается как прощание, Энцо?
Потому что это оно и есть.
— Мне нужна секунда, чтобы перевести дух, прежде чем я смогу отдать тебе всё, — сказал я. — Я провёл всё своё существование, чувствуя себя не включённым в собственную жизнь, затаив дыхание, боясь, что люди узнают, кто я, и разорвут все связи со мной. Я отказывал себе в счастье и воле как валюте за принятие моей семьёй. И я вырос с отцом, который позаботился о том, чтобы дать мне понять, что я — ошибка, которую он хотел бы исправить. Всё это привело к куче пиздеца. — Я тяжело сглотнул. — Псориаз. Порезы. ПТСР. Только когда мы сошлись, я понял, что со мной что-то не так. Но когда я пришёл к тебе той ночью… когда ты сказал мне уйти, и у нас впервые был секс… — Моя нижняя губа задрожала, воспоминание было поразительно болезненным, как лезвие, пронзающее кожу. — Я увидел себя в тебе, и это меня напугало. Потеря контроля. Порочность, которая овладевает. Чёрная дыра, в которую ты засасываешься, и никто и ничто не может вытащить тебя оттуда. Мне нужно поработать над собой. — Я втянул воздух. — В одиночку.
Тишина сидела между нами, тяжелея с каждой минутой.
— Я понимаю, — тихо сказал он.
— Т-ты понимаешь?
— Понимаю. Но мне нужно знать… это прощание на время или прощание навсегда?
— На время. — Укол ужаса пронзил грудь. Я почти потерял смелость сделать это. Я не мог представить мир без Тома в нём. Если он не был готов ждать, то я мог бы лечиться, пока мы вместе, если придётся.