Падшая ладья

Я застонал, вдавливая пальцы в глазницы, гадая, где он сейчас и что делает. Ему холодно? Неудобно? Начинается очередное обострение?

Мы едва провели вместе время. Но в один сезон нашей жизни он принадлежал мне. Я уже знал, что последние несколько недель были лучшими в моём чёртовом существовании. Всё с этого момента никогда не сравнится.

— У него псориаз. Он обостряется, когда он в стрессе. — Я провёл рукой по лицу.

— Лучше придумай хороший план, быстро, как разрулить своё дело, тогда.

— Я придумал. Он отказался.

Она пожала плечами.

— Ты понятия не имеешь, на какие жертвы я пошёл, чтобы получить эту сделку. Сколько, блядь…

— Язык.

— Это неосуществимо. Я не могу это исправить.

— О, я не согласна. Ты так красиво сгибаешь свои правила. Теперь пора их сломать. Ради него.

Эта женщина была дьявольской. То, что мы были родственниками, было непостижимо.

— Ему, вероятно, сейчас так тяжело, — простонал я.

Она хмыкнула себе под нос, её изящные пальцы танцевали вокруг иглы так легко, что движения, казалось, не имели ни начала, ни середины, ни конца.

Мои руки внезапно отяжелели на коленях, отягощённые тем, насколько беспомощным я был, чтобы помочь ему, спасти его.

— Мне не следовало идти за Энцо в тот клуб, — сказал я.

— Энцо. Это его имя? — Ба попробовала его на языке, на мгновение останавливая вязание, чтобы посмотреть в потолок с загадочной улыбкой. — Энцо Ротвелл. Мне нравится, как это звучит.

ГЛАВА 40

Энцо

Это был самый длинный день в моей чёртовой жизни, и я держался на кофеине, разбитом сердце и жажде мести.

Спойлер — два последних компонента? Ужасные стимуляторы.

После того как я почти заехал кулаком в лицо шавке Тома, он же Салли, меня наконец препроводили в Райкерс для надлежащего ареста, я встретился с адвокатом, увидел судью, внёс залог и выкинул себя обратно в мир. К тому времени было половина девятого вечера, и хотя мои братья с нетерпением ждали меня у Лилы и Тирнана, чтобы услышать о том пиздеце, в который превратился мой день, у меня было ещё одно дело, которое нужно было сделать заранее.

Я был влюблён в Томаса Ротвелла. Я никогда не буду с ним по миллиону очевидных причин, но факт оставался фактом: я также никогда его не забуду.

Я не мог жениться на Кате.

Не только потому, что не мог предложить ей дружбу и близость, но и потому, что не смог бы заставить себя вложить в неё ребёнка, чего она ясно дала понять, что хочет. Похоже, только Луке удалось довести до конца брак по расчёту из нас, братьев. И, видя состояние его брака, я вряд ли жаждал повторения.

До свадьбы оставалось несколько месяцев. Она была полностью оплачена, и обе наши семьи цеплялись за это событие, чтобы исправить надвигающуюся войну, как за последний глоток чистого кислорода в безвоздушном пространстве.

И я собирался отнять это у них.

Я собирался разрушить всё, включая Катю.

Но впервые в жизни я собирался поставить себя на первое место.

Поездка на лифте до моей квартиры длилась вечность, но к тому времени, как я стоял перед дверью, я не мог заставить себя её открыть. Катя была по ту сторону. А за ней — будущее, которое я себе присвоил. Меня могли завтра посадить, насколько я знал. Навсегда, на этот раз. И хотя у меня больше не было Тома и я вряд ли когда-либо смогу представить себя в гей-приложениях в поисках кого-то для перепихона, на более глубоком, фундаментальном уровне я устал врать. Прятаться.

Кто я.

Кого я люблю.

Чего я жажду.

Ничто из этого не было по замыслу, по выбору, по вине.

Как все люди, я родился против своей воли, в семью не по своему выбору, с бременем фамилии, которую не знал. И, как все люди, я родился с желаниями, страстями и любовями, которые не мог выбрать и не мог сдержать.

Но за последние несколько недель я наконец осознал, кем я был на самом деле. И знаешь что?

Мне нравился тот человек в зеркале.

Я хотел поступить с ним правильно.

Резко выдохнув, я толкнул дверь.

Свет был выключен. Катя развалилась на диване, синие оттенки сумерек подчёркивали её женственные изгибы и бесконечные ноги. На ней была только прозрачная белая ночная рубашка, мягкая ткань натягивалась на стыке между её бёдрами.

Трудная задача только что стала невозможной.

Она была здесь, чтобы соблазнить меня.

Осторожно я закрыл за собой дверь, входя в комнату. Она держала мягкую книгу в мягкой обложке у лица, медленно переворачивая страницу. Я не знал, услышала ли она меня. Я опустился на край дивана, глядя на этот прекрасный экземпляр человека — холодный и царственный под серебристым лунным светом, — и моё и без того избитое сердце разбилось ещё раз. Она заслуживала лучшего, чем семьи Ферранте или Распутиных могли ей когда-либо предложить. Брошенная между братьями, как горячая картошка, вынужденная торговаться за привязанность, и детей, и ёбаные скульптуры ледяных лебедей. Она не сделала ничего плохого. И всё же, в очередной раз, она собиралась заплатить цену за то, что родилась в Братве.

— Я не люблю истории о любви.

Её слова застали меня врасплох. Я не осознавал, что она знала, что я в комнате. Её лицо всё ещё было скрыто мягкой обложкой, которую я теперь узнал как издание Penguin Classics «Грозового перевала».

— Мне вполне нравятся романтические книги, но истории о любви? О нет. У них не всегда счастливый конец. Я не выношу их, Энцо. — Её голос треснул. — Жизнь и так полна разбитых сердец. Зачем литературе настаивать на том, чтобы причинять нам боль тоже?

Я никогда не встречал задумчивую, меланхоличную Катю. Только сексуальную версию соблазнительницы, которая была игривой, дерзкой и бесконечно кокетливой. Я задавался вопросом, кем она была на самом деле под ночной рубашкой, под улыбающейся студенткой и всеми разными фасадами, которые пахан настаивал, чтобы она носила.

И я никогда не узнаю.

Я приподнял её лодыжку, осторожно укладывая её на своё мускулистое бедро и вдавливая большие пальцы в подушечку её стопы. Она положила книгу на грудь, изучая моё разбитое лицо с синяками и фиолетовыми пятнами и распухшей губой. Она не выглядела удивлённой и не слишком обеспокоенной завтрашней фотосессией помолвки.

Что-то прошло между нами, признание, что мы оба понимали, что её не будет.

— Почему? — прошептала она, слеза скатилась по её фарфоровой щеке. Я точно знал, что она спрашивает. Почему я отменяю свадьбу? Почему я иду против братьев? Почему я выбрасываю последнюю крупицу шанса на мир между Братвой и Каморрой?

— Я гей. — Я поцеловал тыльную сторону её стопы. Не би, не запутавшийся, гей. — И я влюблён в кого-то. Я думал, что смогу войти в этот брак с чистой совестью и чистым сердцем. Теперь я не могу ни то, ни другое.

— Человек, о котором ты постоянно говоришь в Instagram… это он?

Я кивнул.

Боль засела в каждой складке и изгибе её милого лица. Она заставила свои губы подняться в печальной улыбке, аквамариновые глаза сверкали, как солнечные лучи, танцующие по океану.

— Вот как я поняла, что уже потеряла тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты перестал постить фотографии-приманки. Я поняла, что они тебе больше не нужны. Ты нашёл кого-то, кто боготворит тебя, кто дал тебе всё подтверждение, которое ты искал.

Она пересела в сидячее положение, толкая меня так, что наши колени соприкоснулись. Мы оба смотрели на выключенный телевизор. Вдалеке выли сирены. Мы застряли в ситуации, в которую нас обоих втолкнули другие, на неизведанной территории, по которой нормальные люди нашего возраста вообще не должны были прокладывать себе путь.